Неточные совпадения
Один,
в белой папахе и длинной черкеске желто-бурого
цвета, при кинжале и
в узких штанах с позументом, глядел на своего собеседника — скопца — разбойничьими, круглыми и глупыми глазами и все дергал его за борт длинного сюртука.
Ближе к буфету, за столиком, на одной стороне выделялось двое военных: драгун с воротником персикового
цвета и гусар
в светло-голубом ментике с серебром.
Из-под пальто выходило узкое, песочного
цвета, тяжелое платье: спереди настолько высокое, что вся нога,
в башмаках с пряжками и цветных шелковых чулках, была видна.
Низкие стоячие воротнички, торчащие на середине шеи, уходили
в галстук
цвета «vert merveilleux» [пронзительно-зеленый (фр.).].
Платье показалось ей совершенно безвкусным. Она подарит его племяннице. Не то чтобы она стыдилась своего звания, нет. Не желает она лезть
в дворянки; но со вкусом одеваться каждый может… И нечего давать всякой дряни предлог смотреть на вас свысока оттого только, что вы
цвета подходящего не умеете себе выбирать.
Ее приволжское «чай» немного резнуло его ухо, но тотчас же и понравилось ему. Голова Анны Серафимовны с широкими прядями волос, блеск глаз и стройность стана — все это окинул он одним взглядом и остался доволен. Но
цвет платья он нашел «купецким». Она подумала то же самое и
в одну с ним минуту и опять смутилась. Ей стало нестерпимо досадно на это глупое, тяжелое да вдобавок еще очень дорогое платье.
Ловко, крутым поворотом влетел Ефим во двор одноэтажного длинного дома с мезонином и крыльями — вроде галерей, — окрашенного
в нежно-абрикосовый
цвет.
Обширный диван с высокой резной ореховой спинкой разделял две большие печи — расположение старых домов — с выступами, на которых стояло два бюста из алебастра под бронзу. Обивка мебели, шелковая, темно-желтая, сливалась с такого же
цвета обоями. От них гостиная смотрела уныло и сумрачно; да и свет проникал сквозь деревья — комната выходила окнами
в сад.
Никто не услыхал, как
в дверях залы показался новый гость, высокого роста, с волосами и бородкой каштанового
цвета и пробритой губой, что могло бы придавать ему наружность голландского или шведского шкипера.
Камердинер накинул на него широкую, с длинным капюшоном шинель с серебристым бобром, простеганную мелкими клетками, самого строгого петербургского покроя, крытую темно-коричневым сукном, немного впадающим
в бутылочный
цвет. Марья же Орестовна дала ему совет заказать такую шинель у Сарра,
в Петербурге.
Жена Лещова смотрела дамой лет под тридцать. Она, как-то не под стать комнате при смерти больного была старательно причесана и одета, точно для выезда,
в шелковое платье,
в браслете и медальоне. Ее белокурое, довольно полное и красивое лицо совсем не оживлялось глазами неопределенного
цвета, немного заспанными. Она улыбнулась Нетову улыбкой женщины, не желающей никого раздражать и способной все выслушать и перенести.
Экономка — дворянка, женщина лет за пятьдесят,
в черной тюлевой наколке и шелковом капоте с пелеринкой пюсового
цвета, еще не седая, с важным выражением — остановилась
в дверях. При себе Нетова никогда не посадила бы ее, хотя экономка была званием капитанша и училась
в «патриотическом», как дочь офицера, убитого
в кампанию, а папенька Марьи Орестовны умер только «потомственным почетным гражданином».
Те же
цветы на окнах, два горшка у двери
в залу, зеркало с бронзой
в стиле империи, стол, покрытый шитой шелками скатерью, другой — зеленым сукном, весь обложенный книгами, газетами, журналами, крохотное письменное бюро, качающееся кресло, мебель ситцевая, мягкая, без дерева, какая была
в моде до крымской кампании, две картины и на средней стене,
в овальной раме, портрет светской красавицы —
в платье сороковых годов, с блондами и венком
в волосах.
Палтусов дал карточку. Старик пошел медленной походкой. Галерея стояла нетопленой.
В глубине ее, на площадке, куда вели пять ступеней, виднелся камин с зеркалом и боковая стена, расписанная деревьями и
цветами.
Белый и голубой
цвета преобладали
в платьях.
Он обернулся. Перед ним заблестели два черных бархатных глаза, смотревшие на него бойко и весело. Ему протягивала белую полуоткрытую руку
в светлой шведской перчатке статная, полногрудая, красивая дама лет под тридцать, брюнетка,
в богатом пестром платье, переливающем всевозможными
цветами. Голова ее, с отблеском черных волос, белые зубы, молочная шея, яркий алый рот заиграли перед Палтусовым. На груди блестела брильянтовая брошка.
Палтусов смотрит ей вслед. Много тут и бюстов, и талий, и наливных плеч. Но у ней походка особенная… Порода сказывается! Он обернулся и поглядел на средину залы.
В эту только минуту заметил он Станицыну
в голубом. Она была хороша; но это не графиня Даллер. Купчиха! Лицо слишком строго, держится жестко, не знает, как опустить руки,
цветы нехорошо нашиты и слишком много
цветов. Голубое платье с серебром — точно риза.
Весь
в живых
цветах — гиацинтах, камелиях, розах, нарциссах — поднимался буфет с десертом. Графиня Даллер пришла туда позднее. Она приняла чашку чая из рук Палтусова и села. Он стоял над нею и любовался ее бюстом, полными плечами, шеей, родинкой на шее, ее атласистыми волосами, так красиво проткнутыми золотой стрелой.
В комнате, где играл тапер, на столе разложены были все вещицы для котильона: множество небольших букетов из свежих
цветов, звезды, банты, картонные головы.
Ужин подали около четырех на отдельных столиках
в столовой побольше, рядом с рестораном. Растения густо обставляли эту залу и делали ее похожей на зимний сад. Воздух сгустился. Испарения широких листьев и запах
цветов наполняли его. Огни двух люстр и стенных жирандолей выходили ярче на темной зелени.
В казармах женатых рабочих воздух был тоже"не первого сорта", по замечанию Любаши; нумера смотрели веселее,
в некоторых стояли горшки с
цветами на окнах, кое-где кровати были с ситцевыми занавесками. Но малые ребятишки оставались без призора. Их матери все почти ходили на фабрику.
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла,
цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший
цвет.
Уж темно:
в санки он садится. // «Пади, пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, // Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка
в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший
цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским живым // И ананасом золотым.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний //
В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный
цвет, и вид унылый; // И
в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы
в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, //
В деревню, к бедным поселянам, //
В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим
цветам, к своим романам // И
в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.