Сквозь кучку, где выделялся священник с большим наперсным крестом, в шоколадной рясе и дама с кожаным мешком, немного тугая на ухо и бестолковая, ловко протискался, никого особенно не задев, лет под тридцать, не красавец, но заметной и своеобразной наружности: плотный, широкий в плечах, повыше среднего роста, с перехватом
в талье длинного двухбортного сюртука, видимо вышедшего из мастерской француза.
Неточные совпадения
Барин одет был живописно: с отложным широким воротником рубашка,
в черном коротком, плотно застегнутом пиджаке без
талии и панталонах-шароварах к сапогам уже.
Служители
в голубых рубашках и казакинах с сборками на
талье, молодцеватые и степенные, молча вешали верхнее платье.
Оно позволяло любоваться линией ее
талии и переходило
в кружевную оборку.
Уже третий час, а она еще не
в туалете…
В капоте нельзя принимать, хоть сегодня у ней вокруг
талии опухоль; трудно будет затянуть корсет. Надо надеть простую ceinture [пояс (фр.).] и платье полегче.
Внука подскочила к кровати и поцеловала старуху
в лоб. Свет настолько падал на молодую девушку, что выставлял ее маленькую изящную фигуру
в сером платье, с косынкой на шее.
Талия перетянута у ней кожаным кушаком. Каблуки ботинок производят легкий стук. Она подняла голову, обернулась и спросила Фифину...
Они были, наверно, сестры. Одна высокая, с длинной
талией,
в черной бархатной кофточке и
в кружевной фрезе. Другая пониже,
в малиновом платье с светлыми пуговицами. Обе брюнетки. У высокой щеки и уши горели. Из-под густых бровей глаза так и сыпали искры. На лбу курчавились волосы, спускающиеся почти до бровей. Девушка пониже ростом носила короткие локоны вместо шиньона. Нос шел ломаной игривой линией. Маленькие глазки искрились.
Талия перехвачена была кушаком.
Людмила Петровна сдержала слово: старых и дурных дам совсем не входило. Свежие лица, стройные или пышные бюсты резко отличали купеческие семейства. Уж не
в первый раз замечал это Палтусов. К Рогожиным ездило и много дворянок. У тех попадалось больше худых, сухих
талий, слишком длинных шей. Лица были у некоторых нервнее, но неправильнее с некрасивыми носами. Туалеты купчих решительно убивали дворянские.
Палтусов смотрит ей вслед. Много тут и бюстов, и
талий, и наливных плеч. Но у ней походка особенная… Порода сказывается! Он обернулся и поглядел на средину залы.
В эту только минуту заметил он Станицыну
в голубом. Она была хороша; но это не графиня Даллер. Купчиха! Лицо слишком строго, держится жестко, не знает, как опустить руки, цветы нехорошо нашиты и слишком много цветов. Голубое платье с серебром — точно риза.
Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке [Сибирка — верхняя одежда в виде короткого сарафана
в талию со сборками и стоячим воротником.] и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке, и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:
Мундиры старых дворян были сшиты постаринному, с буфочками на плечах; они были, очевидно, малы, коротки
в талиях и узки, как будто носители их выросли из них.
Злосчастные фараоны с завистью и с нетерпением следили за тем, как тщательно обряжались обер-офицеры перед выходом из стен училища в город; как заботливо стягивали они
в талию новые прекрасные мундиры с золотыми галунами, с красным вензелем на белом поле.
Она много изменилась в течение того времени, как Райнер не видал ее: лицо ее позеленело и немного отекло, глаза сделались еще больше, фигура сильно испортилась
в талии.
Неточные совпадения
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на
талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где
Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно
талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Дело требовало большой внимательности: оно состояло
в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной
талии, но самой меткой, на которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга.
— Ну, решаться
в банк значит подвергаться неизвестности, — говорил Чичиков и между тем взглянул искоса на бывшие
в руках у него карты. Обе
талии ему показались очень похожими на искусственные, и самый крап глядел весьма подозрительно.