Неточные совпадения
Все это в Дерпте
было немыслимо. Если мои товарищи по"Рутении", а позднее по нашему вольному товарищескому кружку, грешили против целомудрия,
то это считалось"приватным"делом, наружу не всплывало, так
что я за все пять лет не знал, например,
ни у одного товарища
ни единой нелегальной связи, даже в самых приличных формах; а о женитьбе тогда никто и не помышлял,
ни у немцев,
ни у русских. Это просто показалось
бы дико и смешно.
Какова
бы ни была скудость корпоративного быта среди русских по умственной части, все-таки же этот быт сделал
то,
что после погрома"Рутении"мы все могли собраться и образовать свободный кружок, без всякого письменного устава, и прожили больше двух лет очень дружно.
Если
бы за все пять лет забыть о
том,
что там, к востоку,
есть обширная родиной
что в ее центрах и даже в провинции началась работа общественного роста,
что оживились литература и пресса,
что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник,
то вы не услыхали
бы с кафедры
ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к
тому,
что делается на немецком Западе и в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
И это ободрило меня больше всего как писателя–прямое доказательство
того,
что для меня и тогда уже дороже всего
была свободная профессия.
Ни о какой другой карьере я не мечтал, уезжая из Дерпта, не стал мечтать о ней и теперь, после депеши о наследстве. А мог
бы по получении его, приобретя университетский диплом, поступить на службу по какому угодно ведомству и, по всей вероятности, сделать более или менее блестящую карьеру.
Но все-таки я не видал до зимы 1860–1861 года
ни одного замечательного спектакля, который можно
бы было поставить рядом с
тем,
что я видел в московском Малом театре еще семь-восемь лет перед
тем.
Совсем вновь встал я лицом к лицу и к деревенскому парламенту,
то есть к"сходу", и впервые распознал
ту истину,
что добиваться чего-нибудь от крестьянской сходки надо, как говорится,"каши
поевши". Как
бы ясно и очевидно
ни было то,
что вы ей предлагаете или на
что хотите получить ее согласие, — мужицкая логика оказывается всегда со своими особенными предпосылками, а стало
быть, и со своими умозаключениями.
Когда я приехал в Петербург, мои обе пьесы
были уже приняты и напечатаны. Писемский никогда не руководил мною, не давал мне никаких советов и указаний. Я не попал
ни в какой тесный кружок сверстников, где
бы кто-нибудь сделался моим не
то что уже советником, а даже слушателем и читателем моих рукописей.
Одно могу утверждать: денежные расчеты
ни малейшим образом не входили в это. У меня
было состояние, на которое я прожил
бы безбедно, особенно с прибавкой
того,
что я начал уже зарабатывать. Но я, конечно, не думал,
что журнал поведет к потере всего,
что у меня
было как у землевладельца.
Бывали минуты, когда я терял надежду сбросить с себя когда-либо бремя долговых обязательств. Списывался я с юристами, и один из них, В.Д.Спасович, изучив мое положение, склонялся к
тому выводу,
что лучше
было бы мне объявить себя несостоятельным должником, причем я, конечно, не мог
быть объявлен иначе как"неосторожным". Но я не согласился, и как мне
ни было тяжело — больному и уже тогда женатому, я продолжал тянуть свою лямку.
Как
бы я теперь, по прошествии сорока с лишком лет, строго
ни обсуждал мое редакторство и все
те недочеты, какие во мне значились (как в руководителе большого журнала — литературного и политического), я все-таки должен сказать,
что я и в настоящий момент скорее желал
бы как простой сотрудник видеть во главе журнала такого молодого, преданного литературе писателя, каким
был я.
И никогда мы не стесняли никого обязательностью направления, хотя я лично всегда отклонял от журнала все,
что пахло реакцией какого
бы то ни было рода, особенно в деле свободы мышления и религиозного миропонимания.
Какую
бы тайну он
ни унес с собою в могилу, но разве не характерен
тот факт,
что он погиб от пули папского зуава в качестве корреспондента английской либеральнойгазеты, и тогда, когда въезд в Россию
был ему запрещен Третьим отделением?
Мне
было особенно приятно высказаться о ней,
что я сделал вполне бескорыстно, не желая вовсе привлечь ее во
что бы то ни стало к журналу.
Вышло это оттого,
что Вена в
те годы
была совсем не город крупных и оригинальных дарований, и ее умственная жизнь сводилась, главным образом, к театру, музыке, легким удовольствиям, газетной прессе и легкой беллетристике весьма не первосортного достоинства.
Те венские писатели, которые приподняли австрийскую беллетристику к концу XIX века,
были тогда еще детьми.
Ни один романист не получил имени за пределами Австрии. Не чувствовалось никаких новых течений, хотя
бы и в декадентском духе.
И вообще я не считаю желательным и ценным придерживаться всегда уклончивого или слащавого тона, говоря даже о покойниках.
Ни обвинять,
ни оправдывать их нечего, но не следует и бояться высказывать
то,
что осталось в вашей памяти о человеке, кто
бы он
ни был и
что бы вам впоследствии
ни досталось от этого в печати.
Всего этого
было бы еще недостаточно, чтобы отправиться в страну"заправским"корреспондентом. Но
ни я сам,
ни редакция газеты, куда я собирался писать, и не смотрели так серьезно на подобную поездку. Меня успокоивало и
то,
что я, через посредство Наке, попаду сейчас в круг разноплеменных корреспондентов и испанцев из радикального лагеря, в
чем я и не ошибся.
Об Огареве я не слыхал у них разговоров как о члене семьи. Он жил тогда в Женеве как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они оба
были вполне свободны, могли
бы развестись и жениться гражданским браком для
того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы
было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства — в нашем русском смысле, потому
что она
ни в какой церкви крещена не
была.
Замечательной чертой писательского"я"Некрасова
было и
то,
что он решительно
ни в
чем не выказывал сознания
того,
что он поэт"мести и печали",
что целое поколение преклонялось перед ним,
что он и тогда еще стоял впереди всех своих сверстников-поэтов и не утратил обаяния и на молодежь. Если б не знать всего этого предварительно,
то вы при знакомстве с ним, и в обществе, и с глазу на глаз,
ни в
чем бы не видали в нем никаких притязаний на особенный поэтический"ореол". Это также черта большого ума!
Суворин написал мне умное письмо с объяснением
того, почему я пришелся"не ко двору"в их газете. Главный мотив, по его толкованию, выходит такой,
что они все в газете уже спелись и каковы
бы, сами по себе,
ни были, жили себе потихоньку и считали себя и свою работу хорошими, а я явился с своими взглядами, вкусами, приговорами, оценками людей, и это всех, начиная с главного редактора, стало коробить.
Та требовательность, какую мы тогда предъявляли, объяснялась, вероятно, двумя мотивами: художественной ценой первых пьес Островского и
тем,
что он в эти годы,
то есть к началу 70-х годов, стал как
бы уходить от новых течений русской жизни, а трактование купцов на старый сатирический манер уже приелось. В Москве его еще любили, а в Петербурге
ни одна его бытовая пьеса не добивалась крупного успеха.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
— А ей-богу, так! Ведь у меня
что год,
то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я
бы за них
что ни дай взял
бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Он
то и дело подливал да подливал;
чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола — как
бы ни в
чем не бывали, точно
выпили по стакану воды.
Итак, он давно
бы хотел в таможню, но удерживали текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал справедливо,
что таможня, как
бы то ни было, все еще не более как журавль в небе, а комиссия уже
была синица в руках.