Неточные совпадения
На всемирную известность Руссо и Шатобриана никто из нас не будет претендовать. Я это говорю затем
только, чтобы подтвердить верность того,
что я сейчас написал о необходимости «ядра».
Меня дома держали строже,
чем кого-либо из моих одноклассников; но эта строгость была больше внешняя, да и то по известным
только пунктам.
Доказательство того,
что у нас было много времени, — это запойное поглощение беллетристики и журнальных статей в тогдашней библиотеке для чтения, куда мы несли все наши деньжонки. Абонироваться было высшим пределом мечтаний, и я мог достичь этого благополучия
только в шестом классе; а раньше содержатель библиотеки, старик Меледин, из балахнинских мещан, давал нам кое-какие книжки даром.
От него
чего я
только не наслушался! Он видал маленького капрала целыми годами, служил в Италии еще при консульстве, любил итальянский язык, читал довольно много и всегда делился прочитанным, писал стихи и играл на флейточке. Знал порядочно и по-латыни и не без гордости показывал свою диссертацию на звание русского «штаб-лекаря» о холере: «De cholera morbus».
Все это я говорю затем, чтобы показать необходимость объективнее относиться к тогдашней жизни. С 60-х годов выработался один как бы обязательный тон, когда говорят о николаевском времени, об эпохе крепостного права. Но ведь если так прямолинейно освещать минувшие периоды культурного развития, то всю греко-римскую цивилизацию надо похерить потому
только,
что она держалась за рабство.
Общество не было и исключительно сословным. В него проникали все: чиновники, учителя гимназии, архитекторы, образованные или
только полированные купцы. Дворян с видным положением в городе, женатых на купчихах, почти
что не было,
что показывало также,
что за одним приданым не гонялись, хотя в городе и тогда было немало богатых купцов, водились и миллионеры.
Мы опять-таки сливались в этом с народом, с дворовыми и крестьянами. Разница была
только в том,
что нас учили,
что мы знали молитвы и катехизис и освобождались от многих суеверных страхов.
И с Островским как писателем я как следует познакомился
только тогда в Большом театре, где видел в первый раз «Не в свои сани не садись». В Нижнем мы добывали те книжки «Москвитянина», где появлялся «Банкрут»; кажется, и читали эту комедию, но она в нас хорошенько не вошла; мы знали
только,
что ею зачитывалась вся Москва (а потом и Петербург) и
что ее не позволили давать на сцене.
Но газеты занимались тогда театром совсем не так, как теперь. У нас в доме, правда, получали «Московские ведомости»; но читал их дед; а нам в руки газеты почти
что не попадали.
Только один дядя, Павел Петрович, много сообщал о столичных актерах, говаривал мне и о Садовском еще до нашей поездки в Москву. Он его видел раньше в роли офицера Анучкина в «Женитьбе». Тогда этот офицер назывался еще «Ходилкин».
Чего-нибудь особенно столичного я не находил. Это был тот же почти тон, как и в Нижнем,
только побойчее, особенно у молодых женщин и барышень. Разумеется, я обегал вопросов: учусь я или уже служу? Особого стеснения от того,
что я из провинции, я не чувствовал. Я попадал в такие же дома-особняки, с дворовой прислугой, с такими же обедами и вечерами. Слышались такие же толки. И моды соблюдались те же.
Без всякого сословного высокомерия мы не могли бы тогда признать за «босяками» какой-то особой прерогативы, потому
что мы уже воспитывали в себе высокое почтение к знанию, таланту, личным достоинствам. Любой товарищ по гимназии — сын мещанина из вольноотпущенных — становился в наших глазах не
только равным, но и выше нас потому,
что он отлично учится, умен, ловок, хороший товарищ. А превратись он в «босяка», мы бы от этого одного не преисполнились к нему никогда особенным сочувствием или почтением.
Понятно было бы и нам,
что только тогдашний европеец, земляк Микеланджело, Браманте и других великих «фряжских» зодчих, мог задумать и выполнить такое сооружение.
Многие особенности своего и общепсихического и писательского склада я объясняю тем,
что родился в нагорной местности. Нижний по положению — исключительный город. Он не
только стоит так высоко, как ни один приречный город в Европе из мне известных, не исключая Парижа, Пешта, Белграда и Гейдельберга; но и весь изрыт балками, ущельями, крутыми подъемами и спусками.
По некоторым наукам, например хотя бы по химии, вся литература пособий сводилась к учебникам Гессе и француза Реньо, и то
только по неорганической химии. Языки знал один на тридцать человек, да и то вряд ли. Того,
что теперь называют „семинариями“, писания рефератов и прений, и в заводе не было.
Да и вообще в то время нигде, ни в каком университете, где я побывал — ни в Казани, ни в Дерпте, ни в Петербурге — не водилось почти того,
что теперь стало неизбежной принадлежностью студенческого быта, жизни на благотворительные сборы. Нам и в голову не приходило,
что мы потому
только,
что мы учимся, имеем как бы какое-то право требовать от общества материальной поддержки.
Причину нельзя искать
только в том,
что с новым царствованием пришли и новые порядки. И при самом суровом гнете могут крыться в массе вольнолюбивые стремления, которые
только ждут случая, чтобы прорваться наружу.
Никаких кружков, землячеств, собраний, сходок, и не потому
только,
что это было неосуществимо.
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались
только в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности идее точного знания, запала в мою если не душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник с записями всего,
что входило в мою умственную жизнь.
О Дерпте, тамошних профессорах и студентской жизни мы знали немного. Кое-какие случайные рассказы и то,
что осталось в памяти из повести графа Соллогуба „Аптекарша“. Смутно мы знали,
что там совсем другие порядки,
что существуют корпорации,
что ученье идет не так, как в Казани и других русских университетских городах. Но и
только.
Одно нас смущало: заставят, пожалуй, держать по-гречески, потому
что там, у немцев, гимназии строго классические; а у нас в гимназическом аттестате значился
только один латинский.
Но прежний режим уже значительно поослаб, да в огромном городе и немыслим был надзор, который и в Казани-то ограничивался почти
что только контролем по части соблюдения формы и хождения в церковь.
Члены русской корпорации жили
только"своей компанией", с буршами-немцами имели лишь официальные сношения по Комману, в разных заседаниях, вообще относились к ним не особенно дружелюбно, хотя и были со всеми на «ты»,
что продолжалось до того момента, когда русских подвергли остракизму.
Но и тогда существовали давно два польских союза"Щегул"и"Огул", которые не признавали немецкого общего устава. Они добились этого не без борьбы, и их немцы побаивались уже потому,
что в случае дуэлей (по-дерптски"шкандалов") они выходили
только на пистолетах, а не на немецких эспадронах, которые мы звали неправильно"рапирами".
Только с половины мая приезжала в Дерпт плохая труппа из Ревеля и давала представления в балагане — в вакационное время, и то за чертой города,
что делало места вдвое дороже, потому
что туда приходилось брать извозчика (Такой остракизм театра поддерживался и пиетизмом местного лютеранства).
И вот я еще при жизни отца и матери — состоятельный человек. Выходило нечто прямо благоприятное не
только в том смысле,
что можно будет остаться навсегда свободным писателем, но и для осуществления мечты о браке по любви.
И тут мне пригодилось то,
что я был в Казани камералистом. Я знал,
что в тогдашнем Петербургском университете на юридическом факультете существует так называемый «разряд административных наук», то есть такое же камеральное отделение,
только без естественных наук и технологии, которые я слушал в Казани.
Я узнал обо всем этом позднее; но, когда являлся к нему и студентом, и уже профессиональным писателем, — никак бы не мог подумать,
что этот высокоприличный русский джентльмен с такой чопорной манерой держать себя и холодноватым тоном мог быть героем даже и не похождений
только, а разных эротических затей.
Не прощал он ему тогда и его петербургских великосветских связей, того,
что тот водился с разными высокопоставленными господами из высшего"монда". Могу довольно точно привести текст рассказа Писемского за обедом у него, чрезвычайно характерный для них обоих. Обедал я у Писемского запросто. Сидели
только, кроме хозяина, жена его и два мальчика-гимназиста.
"Библиотека для чтения"ко второй половине 50-х годов под редакцией Дружинина оживилась, она стала органом тургеневско-боткинского кружка, в котором защищались пушкинские традиции и заветы Белинского; но не того
только,
что действовал в"Современнике", а прежнего эстета, гегельянца, восторженного ценителя Пушкина.
Обе пьесы лежали в цензуре: драма"Ребенок"
только что туда поступила, а"Однодворец"уже несколько месяцев раньше.
— Хоть бы они пили,
что ли? Ничего-то они не умеют играть как надо. Разве одних
только д……. да и то не веселых, а скучных, немецких!
Замечательно,
что он ни тогда, ни позднее не связал своего имени ни с Грибоедовым, ни с Гоголем и
только гораздо позднее стал появляться в"Ревизоре" — в маленькой роли Растаковского.
Как актер он выделялся пока
только Кудряшом в"Грозе", но и всю жизнь в нем рассказчик стоял гораздо выше актера,
что и доказывает,
что огромная подражательная способность еще не создает крупного актера.
В том,
что теперь зовут"интеллигенцией", у меня не было еще больших связей за недостатком времени, да и вообще тогдашние профессиональные литераторы, учители, профессора, художники — все это жило очень скромно. Центра, вроде Союза писателей, не существовало. Кажется, открылся уже Шахматный клуб; но я в него почему-то не попадал; да он и кончил фиаско. Вместо объединения кружков и партий он, кажется, способствовал
только тому,
что все это гораздо сильнее обострилось.
И то сказать, еще Герцен острил,
что в Петропавловской крепости меняются не
только"образы мыслей", но и"образы мыслителей".
Обуховские дела брали у меня всего больше времени, и, несмотря на мое непременное желание уладить все мирно, я добился
только того,
что какой-то грамотей настрочил в губернский город жалобу, где я был назван"малолеток Боборыкин"(а мне шел уже 25-й год) и выставлен как самый"дошлый"их"супротивник".
И вышло так,
что все мое помещичье достояние пошло, в сущности, на литературу. За два года с небольшим я, как редактор и сотрудник своего журнала, почти ничем из деревни не пользовался и жил на свой труд. И
только по отъезде моего товарища 3-ча из имения я всего один раз имел какой-то доход, пошедший также на покрытие того многотысячного долга, который я нажил издательством журнала к 1865 году.
Не в виде оправдания, а как фактическую справку — приведу то,
что из людей 40-х, 50-х и 60-х годов, сделавших себе имя в либеральном и даже радикально-революционном мире, один
только Огарев еще в николаевское время отпустил своих крепостных на волю, хотя и не совсем даром.
Мои временнообязанные получили даровую землю,
только в недостаточном количестве — разница количественная, а не по существу. Прибавлю (опять-таки не в оправдание, а как факт),
что они могли тут же арендовать у землевладельца землю по цене, меньшей той,
что с них потребовали бы"хорошие"хозяева, а не молодой писатель, который так скоро стал тяготиться своей ролью владельца.
Экзамен происходил в аудитории, днем, и
только с одним Кавелиным, без ассистента. Экзаменовались и юристы, и мы — "администраторы". Тем надо было — для кандидата — добиваться пятерок; мы же могли довольствоваться тройками; но и тройку заполучить было гораздо потруднее,
чем у всех наших профессоров главных факультетских наук.
Кавелин заметил мне — строгонько в тоне,
что есть и другие виды супружеских отношений. Я ответил ему,
что в записках, составленных по его лекциям, стоят
только эти.
Для Ф.А. Снетковой в пьесе не было роли, вполне подходившей к ее амплуа. Она вернулась из-за границы как раз к репетициям"Однодворца". Об этой ее заграничной поездке, длившейся довольно долго, ходило немало слухов и толков по городу. Но я мало интересовался всем этим сплетничаньем, тем более
что сама Ф.А. была мне так симпатична, и не потому
только,
что она готовилась уже к роли в"Ребенке", прошедшем через цензурное пекло без всяких переделок.
Оставить без протеста такую выходку я, хоть и начинающий автор, не счел себя вправе во имя достоинства писателя, тем больше
что накануне, зная самойловские замашки по части купюр, говорил бенефицианту,
что я готов сделать всякие сокращения в главной роли, но прошу
только показать мне эти места, чтобы сделать такие выкидки более литературно.
Но я уже был знаком с издателями"Русского вестника"Катковым и Леонтьевым. Не могу теперь безошибочно сказать — в эту ли поездку я являлся в редакцию с рекомендательным письмом к Каткову от Дружинина или раньше; но я знаю,
что это было зимой и рукопись, привезенная мною, — одно из писем, написанных пред отъездом из Дерпта; стало, я мог ее возить
только в 1861 году.
Словом, труппа сделала для меня все,
что только было в ее средствах. Но постановка, то есть все, зависевшее от начальства, от конторы, — было настолько скудно (особенно на теперешний аршин),
что, например, актеру Рассказову для полной офицерской формы с каской, темляком и эполетами выдали из конторы одиннадцать рублей. Самарин ездил к своему приятелю, хозяину магазина офицерских вещей Живаго, просил его сделать скидку побольше с цены каски; мундира нового не дали, а приказано было перешить из старого.
— Да от
чего, собственно, умирает ваша героиня? От какой болезни? Неужто
только с горя?
Молодой автор не догадался условиться с этим вторым бенефициантом насчет гонорара и ничего не получил с Шуйского; а дирекция платила тогда
только за казенные спектакли; да и та благостыня была весьма скудная сравнительно с тем,
что получают авторы теперь. Тогда нам отчисляли пятнадцатую часть двух третей сбора,
что не составляло и при полном сборе более пятидесяти — шестидесяти рублей в вечер.
Как фельетонисту мне пришлось в ту же зиму говорить и о полемике, объектом которой сделался как раз тогда Чернышевский. Я держался шутливого тона и хотел выставить
только его полемический темперамент; но в"Библиотеке для чтения"тотчас после"Статского советника Салатушки"мой тон мог показаться исходящим от принципиального противника всего,
чем тогда"Современник"и его вдохновитель увлекали революционно настроенную молодежь.
Но я бывал везде, где
только столичная жизнь хоть сколько-нибудь вызывала интерес: на лекциях в Думе, на литературных вечерах — тогда еще довольно редких, во всех театрах, в домах, где знакомился с тем,
что называется"обществом"в условном светском смысле.
В его романе"Униженные и оскорбленные"все видели
только борца за общественную правду и обличителя всего того,
что давило в России всякую свободу и тушило каждый лишний луч света.