Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то голова работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух
с половиной
часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
У него были повадки хозяина, любителя деревни, он давно стал страстным охотником, и сколько раз старик Фогель, смешной профессор уголовного права, заходил к нему в лабораторию условиться насчет дня и
часа отправления на охоту. И
с собаками Александра Михайловича мы были знакомы.
Для меня как начинающего писателя, который должен был совершенно заново знакомиться
с литературной сферой, дом Писемских оказался немалым ресурсом. Они жили не открыто, но довольно гостеприимно.
С А.Ф. у меня установились очень скоро простые хорошие отношения и как
с редактором. Я бывал у него и не в редакционные дни и
часы, а когда мне понадобится.
Читали мы целый день — до поздних
часов белых ночей,
часов иногда до двух; никуда не ездили за город, и единственное наше удовольствие было ходить на Неву купаться. На улицах стояло такое безлюдье, что мы отправлялись в домашних костюмах и
с собственным купальным бельем под мышкой.
Но я наверно бы урвался в Москву, если б не слетал туда на одну из последних репетиций — всего на двадцать четыре
часа, провожая даму, у которой был роман
с одним моим товарищем.
Хозяевами являлись исключительно студенты. Они составляли особый комитет, сносились
с лекторами, назначали
часы лекций, устанавливали плату. Их распорядители постоянно находились тут, при кассе и в разных залах.
Так это и состоялось. В воскресное утро в моей маленькой голубой гостиной, где я обыкновенно принимал даже
с рукописями, сидели мы несколько
часов над этой работой. В антракты я предложил цензорам легкий завтрак.
Мы сохранили
с Острогорским очень хорошие отношения, и каждый раз, когда он (особенно под веселый
час) вспоминал о 60-х годах, он непременно указывал на меня бывшим тут общим знакомым и своим удушливо-зычным голосом восклицал...
Сближаться
с ним мне не было повода. Его талантливость я вполне признавал, но от его мистического славянофильства был далек. Даже и половина того, что стоит в"Преступлении и наказании", было мне совсем не по вкусу; таким осталось и по сей
час.
Про меня рано сложилась легенда, что я все мои романы не написал, а продиктовал. Я уже имел повод оговариваться и поправлять это — в общем неверное — сведение. До 1873 года я многое из беллетристики диктовал, но
с того года до настоящей минуты ни одна моя, ни крупная, ни мелкая вещь, не продиктована, кроме статей. «Жертва вечерняя» вся целиком была продиктована, и в очень скорый срок — в шесть недель, причем я работал только
с 9 до 12
часов утра. А в романе до двадцати печатных листов.
Он приносил
с собою пачку листков
с конспектом предыдущей и предстоящей лекций, которые продолжались около двух
часов и происходили всего один раз в неделю.
Поживя в нескольких отельчиках Латинского квартала, уже в течение одной зимы и позднее я прекрасно ознакомился
с тем, как средний студент проводит свой день и что составляет главное"содержание"его жизни. Печать беспечного"прожигания"лежала на этой жизни —
с утра до поздних
часов ночи. И эта беспечность поддерживалась тем, что тогда (да и теперь это еще — правило) студенты в огромном большинстве были обеспеченный народ.
Вы могли изо дня в день видеть, как студент отправлялся сначала в cremerie, потом в пивную, сидел там до завтрака, а между завтраком и обедом опять пил разные напитки, играл на бильярде, в домино или в карты, целыми
часами сидел у кафе на тротуаре
с газетой или в болтовне
с товарищами и женщинами. После обеда он шел на бал к Бюллье, как кратко называли прежнюю"Closerie des Lilas", там танцевал и дурачился, а на ночь отправлялся
с своей"подругой"к себе в отельчик или к этой подруге.
"Работоспособностью"он обладал изумительной, начинал работать
с шести
часов утра, своими сотрудниками помыкал, как приказчиками, беспрестанно меняя их, участвовал, кроме того, в разных акционерных предприятиях, играл на бирже, имел в Париже несколько доходных домов, в том числе и тот, где я
с 1868 года стал жить, в rue Lepelletier около Старой Оперы. И от хозяйки моего отельчика я слыхал не раз, что"Ie grand Emile" — большой кулак в денежных расчетах.
Льюис жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже, где они
с Джордж Элиот принимали каждую неделю в дообеденные
часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При отце жил и его уже очень взрослый сын от первого брака — и всегда был тут во время этих приемов.
Как истый холостяк
с твердыми привычками Спенсер предложил мне проводить его до клуба"Атеней", где он
часа два до обеда проводил неизменно. Нам надо было пересечь весь Гайд-Парк. Шли мы около получаса и все время оживленно беседовали. Он вышел из своей суховатой флегмы, потому что я дерзнул вступить
с ним в продолжительное прение.
Ночной бульварный Париж тоже не отличался чистотой нравов, но при Второй империи женщины сидели по кафе, а те, которые ходили вверх и вниз по бульвару, находились все-таки под полицейским наблюдением, и до очень поздних
часов ночи вы если и делались предметом приставаний и зазываний, то все-таки не так открыто и назойливо, как на Regent Street или Piccadilly-Circus Лондона, где вас сразу поражали
с 9
часов вечера до
часу ночи (когда разом все кабаки, пивные и кафе запираются) эти волны женщин, густо запружающих тротуары и стоящих на перекрестках целыми кучками, точно на какой-то бирже.
Мы
с Д-вым фланировали по Парижу в самый день 15 августа, то есть в именины императора, смешивались
с толпою на Place de la Concorde, в Tuileries и в Елисейских полях вплоть до ночных
часов, когда загорелись огни иллюминации.
Обедает Вена, как и вся почти Германия, от двенадцати до
часу дня, потом начинается после работы в канцеляриях и конторах сиденье по кафе, чтение газет, прогулка по Рингу,
с четырех
часов — Promenade concert (концерты для гуляющих) в разных садовых залах, и зимой и летом.
Театры теперь открываются поздно, а тогда уже
с 7 и даже
с 6
с половиной
часов, например в Бург-театре, когда давали шекспировские хроники и самые длинные драмы немецкого репертуара.
Это самое легкое и заразное"прожигание"жизни, какое только можно себе вообразить. В Париже одни завзятые вивёры, живущие на ренту, проводят весь день в ничего неделанье, а в Вене и деловой народ много-много —
часа четыре,
с 9
часов до обеда, уделяет труду, а остальное время на"прожигание"жизни.
Тогда, сорок лет назад, даже в развале фашинга если вы положили себе
с утра бумажку в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних
часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий,
с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе
с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
И как гигиенично и удобно давали такие спектакли! Некоторые шекспировские вечера начинались в шесть и даже в половине шестого. И вообще для пятиактных драм и комедий держались правила начинать спектакли в половине седьмого. И к десяти
с небольшим кончали самую обширную шекспировскую хронику, и все отправлялись ужинать. Так когда-то давали спектакли в Париже в XVIII веке: начинали еще раньше, к 5
часам пополудни, и кончали к десяти.
Газеты и тогда уже входили в жизнь венца как ежедневная пища, выходя по несколько раз в день. Кофейни в известные
часы набиты были газетной публикой. Но и в прессе вы не находили блеска парижских хроникеров, художественной беллетристики местного происхождения, ничего такого, что выходило бы за пределы Австрийской империи
с ее вседневной политиканской возней разных народностей, плохо склеенных под скипетром Габсбургов.
Все свободное время от работы корреспондента, в
часы, когда жар не пугал меня, я отдавал возможно более разнообразному знакомству
с Мадридом, но, разумеется, очень многого не видал.
— Бывало, он говорит, говорит без умолку до поздних
часов, так что бедная жена его, сидя
с нами, совсем разомлеет. Я распрощаюсь
с ним, он пойдет меня провожать, дорогой завернет в какую-нибудь таверну и там, за стаканом вина или эля, продолжает говорить
с таким же жаром и блеском.
Первые две недели не было еще политической тревоги. Я сошелся
с петербургским французом, учителем одной частной гимназии на Васильевском острову, и проводил
с ним
часы прогулок в приятных разговорах; в жаркие
часы писал роман.
Но еще гораздо раньше того (то есть в 1900 году) почему-то и в заграничной Польше уже знали, как я отношусь к польской нации. И когда я по дороге в Вену заехал вместе
с драматургом Залесским в Краков на первое представление его комедии, то на другой же день в газете"
Час"(обыкновенно враждебно настроенной к России) появилось известие о моем приезде, и я назван"известный другпольского народа".
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на
часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог
час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что
с вами днем увижусь я…
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить
с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три
часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Час от
часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно
с ней. В ее покое // Они сидят в потемках двое; // Они в саду, рука
с рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, // В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль край одежды целовать.