Неточные совпадения
Этим, думается мне, грешат почти все воспоминания, за исключением уже самых безобидных, сшитых из пестрых лоскутков, без плана, без ценного содержания. То, что я предлагаю читателю здесь, почти исключительно русскиевоспоминания. Своих заграничных испытаний, впечатлений, встреч, отношений к тамошней интеллигенции, за
целых тридцать
с лишком лет, я в подробностях касаться не буду.
Тот отдел моей писательской жизни уже записан мною несколько лет назад, в зиму 1896–1897 года, в
целой книге «Столицы мира», где я подводил итоги всему, что пережил, видел, слышал и зазнал в Париже и Лондоне
с половины 60-х годов.
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и даже гувернеров. Факт тот, что если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то голова работала. В сущности,
целый день она была в работе. До двух
с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
В нашу кровь и западало что-то горное: любовь к крутизнам и высоким подъемам, к оврагам, густо заросшим лопухом и крапивой, которые наше воображение превращало в
целые леса, к отвесным почти «откосам», где карабкались козы — белые и темношерстные: истое нижегородское животное, кормилица мелкого люда. Коз мы любили особенной какой-то любовью, и когда я в Неаполе в 1870 году увидал их в таком количестве, таких умных и прирученных, я испытывал точно встречу
с чем-то родным.
А этот скорый выбор сослужил мне службу, и немалую. Благодаря энциклопедической программе камерального разряда, где преподавали, кроме чисто юридических наук, химию, ботанику, технологию, сельское хозяйство, я получил вкус к естествознанию и незаметно прошел в течение восьми лет, в двух и даже трех университетах, полный цикл университетского знания по
целым трем факультетам
с их разрядами.
Вообще, словесные науки стояли от нас в стороне. Посещать чужие лекции считалось неловким, да никто из профессоров и не привлекал. Самый речистый и интересный был все-таки Иванов, который читал нам обязательныйпредмет, и
целых два года. Ему многие, и не словесники, обязаны порядочными сведениями по историографии. Он прочел нам
целый курс „пропедевтики“
с критическим разбором неписьменных и письменных источников.
В Дерпте, два года спустя, она стала еще скуднее, и
целую зиму мы
с товарищем не могли тратить на обед больше четырех рублей на двоих в месяц, а мой „раб“ ел гораздо лучше нас.
При ней состояла
целая большая семья: отец-музыкант, сестра-танцовщица (в которую масса студентов были влюблены) и братья —
с малолетства музыканты и актеры; жена одного из них, наша нижегородская театральная „воспитанница“ Пиунова, сделалась провинциальной знаменитостью под именем „Пиуновой-Шмидгоф“.
Это первое путешествие на своих (отец выслал за мною тарантас
с тройкой), остановки, дорожные встречи, леса и поля, житье-бытье крестьян разных местностей по
целым трем губерниям; а потом старинная усадьба, наши мужики
с особым тамбовским говором, соседи, их нравы, долгие рассказы отца, его наблюдательность и юмор — все это залегало в память и впоследствии сказалось в том,
с чем я выступил уже как писатель, решивший вопрос своего „призвания“.
Тут пути обоих расходятся: романист провел своего героя через
целый ряд итогов — и житейских и чисто умственных, закончив его личные испытания любовью. Но главная нить осталась та же: искание высшего интеллектуального развития, а под конец неудовлетворенность такой мозговой эволюцией, потребность в более тесном слиянии
с жизнью родного края,
с идеалами общественного деятеля.
И к моменту прощания
с Дерптом химика и медика во мне уже не было. Я уже выступил как писатель, отдавший на суд критики и публики
целую пятиактную комедию, которая явилась в печати в октябре 1860 года, когда я еще носил голубой воротник, но уже твердо решил избрать писательскую дорогу, на доктора медицины не держать, а переехать в Петербург, где и приобрести кандидатскую степень по другому факультету.
Стало быть, и мои итоги не могли выйти вполне объективными, когда я оставлял Дерпт. Но я был поставлен в условия большей умственной и, так сказать, бытовой свободы. Я приехал уже студентом третьего курса,
с серьезной, определенной
целью, без всякого национального или сословного задора, чтобы воспользоваться как можно лучше тем «академическим» (то есть учебно-ученым) режимом, который выгодно отличал тогда Дерпт от всех университетов в России.
За
целое полугодие моей выучки в звании фукса я не слыхал на какой-нибудь вечеринке или попойке (что было одно и то же) разговора, который хоть немного напомнил бы мне: зачем, собственно, переехал я
с берегов речки Казанки на берега чухонского Эмбаха?
И тогда в Дерпте можно было и людям, привыкшим к комфорту более, чем студенческая братия, устроиться лучше, чем в любом великорусском городке. Были недурные гостиницы, немало сносных и недорогих квартир, даже и
с мебелью, очень дешевые парные извозчики, магазины и лавки всякого рода (в том числе прекрасные книжные магазины), кондитерские, клубы, разные ферейны,
целый ассортимент студенческих ресторанов и кнейп.
Долго оставался в Дерпте и
целый отряд корпуса топографов,
с училищем; была русская пробирная палатка, русская почта, разные другие присутственные места; много колониальных лавок, содержимых нашими ярославцами; а на базар приезжали постоянно русские староверы, беспоповцы из деревни Черной.
По химии мой двухлетний rigorosum продолжался
целый день, в два приема,
с глазу на глаз
с профессором и без всяких других формальностей. Но из одного такого испытания можно бы выкроить дюжину казанских студенческих экзаменов. Почти так экзаменуют у нас разве магистрантов.
И тут — в предпоследнюю мою дерптскую зиму — он вошел в наше сценическое любительство, когда мы
с благотворительной
целью (в пользу русской школы, где я преподавал) ставили спектакли в клубе"Casino", давали и"Ревизора", и"Свадьбу Кречинского", и обе комедии Островского. Он приходил в наши уборные, гримировал нас и одевал и угощал при этом шампанским.
Я продолжал заниматься наукой, сочинял
целый учебник, ходил в лабораторию, последовательно перешел от специальности химика в область биологических наук, перевел
с товарищем
целый том"Физиологии"Дондерса, усердно посещал лекции медицинского факультета, даже практиковал как"студент-куратор", ходил на роды и дежурил в акушерской клинике.
И действительно, я написал
целых четыре пьесы, из которых три были драмы и одна веселая, сатирическая комедия. Из них драма"Старое зло"была принята Писемским; а драму"Мать"я напечатал четыре года спустя уже в своем журнале «Библиотека для чтения», под псевдонимом; а из комедии появилось только новое действие, в виде «сцен», в журнале «Век»
с сохранением первоначального заглавия «Наши знакомцы».
Тогда драматическая форма владела всецело мною. Я задумал и выполнил в каких-нибудь три месяца
целых четыре пьесы: одну юмористическую комедию, одну бытовую пьесу
с драматическим оттенком и две драмы.
Не чужд был этого, особенно в те годы, и Некрасов, автор
целой поэмы (написанной, кажется, в сотрудничестве
с М.Лонгиновым) из нравов монастырской братии.
Дом этот по внешнему виду совсем не изменился за
целых с лишком сорок лет, и я его видел в один из последних моих приездов, в октябре 1906 года, таким же; только лавки и магазины нижнего жилья стали пофрантоватее.
В таком виде он писал по
целым дням и вообще не имел привычки
с утра одеваться.
При мне не раз, когда мальчики прибегали к нему в кабинет, вернувшись из гимназии, Алексей Феофилактович
целовал их, гладил по голове, весело шутил
с ними.
Его выпустили в
целом ряде ролей, начиная
с Чацкого. Он был в них не плох, но и не хорош и превратился в того"мастера на все руки", который успевал получать свою поспектакльную плату в трех театрах в один вечер, когда считался уже первым сюжетом и получал тридцать пять рублей за роль.
Я застал самый роскошный расцвет грации и танцев Петипа ("по себе" — Суровщиковой), таких балерин, как Прихунова, Е.Соколова, Муравьева и
целый персонал первоклассных солисток. То же и в мужском персонале
с такими исполнителями, как старик Гольц, сам Петипа, Иогансон, Л.Иванов, Кшесинский, Стуколкин, Пишо и т. д. и т. д.
У братьев Бакст собирались часто. Там еще раньше я встречался
с покойным В.Ковалевским, когда он носил еще форму правоведа. Он поражал, сравнительно со студентами, своей любознательностью, легкостью усвоения всех наук, изумительной памятью, бойкостью диалектики (при детском голосе) и необычайной склонностью участвовать во всяком движении. Он и тогда уже начал какое-то издательское дело, переводил
целые учебники.
Забегая вперед на
целый год, я покончу здесь
с моей судьбой как землевладельца.
Читали мы
целый день — до поздних часов белых ночей, часов иногда до двух; никуда не ездили за город, и единственное наше удовольствие было ходить на Неву купаться. На улицах стояло такое безлюдье, что мы отправлялись в домашних костюмах и
с собственным купальным бельем под мышкой.
Спрашиваю, кто сидит посреди — говорят мне: профессор финансового права; а вот тот рядом — Иван Ефимович Андреевский, профессор полицейского права и государственных законов; а вон тот бодрый старичок
с военным видом — Ивановский, у которого тоже приходилось сдавать
целых две науки разом: международное право и конституционное, которое тогда уже называлось"государственное право европейских держав".
По русской истории я не готовился ни одного дня на Васильевском острову. В Казани у профессора Иванова я прослушал
целый курс, и не только прагматической истории, но и так называемой «пропедевтики», то есть науки об источниках вещных и письменных, и, должно быть, этого достаточно было, чтобы через пять
с лишком лет кое-что да осталось в памяти.
"Губошлеп"стал просить П.И.Григорьева, резонера труппы на амплуа"благородных отцов", взять на себя роль. Это прервало представление более чем на
целую неделю и лишило пьесу главного исполнителя,
с репутацией Самойлова.
Тогда Москва имела отдельную, самостоятельную дирекцию, на одинаковом положении
с Петербургом. Но общие порядки были все такие же, только в Москве драматическая труппа сложилась гораздо удачнее; был еще жив М.
С.Щепкин, а
с репертуаром Островского явилась
целая группа талантливых бытовых исполнителей. И чиновнический гнет чувствовался гораздо меньше.
За бенефисный вечер Садовского я нисколько не боялся, предвидел успех бенефицианта, но не мог предвидеть того, что и на мою долю выпадет прием, лучше которого я не имел в Малом театре в течение
целых сорока лет, хотя некоторые мои вещи ("Старые счеты","Доктор Мошков","
С бою","Клеймо") прошли
с большим успехом.
В этом он вряд ли был прав. Сюжет был гамлетовский,
с мотивом, который вел к сильному душевному переполоху. Но"юный"автор слишком много впустил лиризма и недостаточно сгустил ход драмы, растянув ее на
целых пять актов.
В кресла было приглашено
целое общество — больше мужчины — из стародворянского круга, из писателей, профессоров, посетителей Малого театра. Там столкнулся я опять
с Кетчером, и он своим зычным голосом крикнул мне...
Закрытие университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском в залах Думы открылись
целые курсы
с самыми популярными профессорами. Начались, тогда еще совсем внове, и литературные вечера в публичных залах. В зале Пассажа, где и раньше уже состоялся знаменитый диспут Погодина
с Костомаровым, читались лекции; а потом пошло увлечение любительскими спектаклями, в которых и я принимал участие.
Меня самого — на протяжении
целых сорока
с лишком лет моей работы романиста — интересовал вопрос: кто из иностранных и русских писателей всего больше повлиял на меня как на писателя в повествовательной форме; а романист
с годами отставил во мне драматурга на второй план. Для сцены я переставал писать подолгу, начиная
с конца 60-х годов вплоть до-80-х.
Думаю, что Тургенев за
целое десятилетие 1852–1862 годов был моим писателем более Гончарова, Григоровича (он мне одно время нравился), Достоевского и Писемского, который всегда меня сильно интересовал. Но опять-таки тургеневский склад повествования, его тон и приемы не изучались мною"нарочито",
с определенным намерением достичь того же, более или менее.
Это был какой-то"шут гороховый", должно быть, из"семинаров",
с дурашливо-циническим тоном. Правда, его самого можно было отделывать"под воск"и говорить ему какие угодно резкости. Но от этого легче не было, и все-таки
целые статьи или главы зачеркивались красными чернилами; а жаловаться значило идти на огромную проволочку
с самыми сомнительными шансами на успех.
Сенатора Цеэ я не встречал
целые десятки лет и вдруг как-то, уже в начале XX века, столкнулся
с ним у знакомых. Он сейчас же узнал меня, наговорил мне разных любезностей и поразил своей свежестью. А он был по меньшей мере старше меня на пятнадцать — восемнадцать лет.
Точно так же — более, чем в других журналах, старался я о статьях и обозрениях по иностранной литературе и едва ли не первый тогда имел для этого специального сотрудника и в Петербурге, и в Париже — П.Л.Лаврова и Евгению Тур (графиню Е.В.Салиас). Это показывало несомненную склонность к редакторской инициативе и отвечало разносторонности образования, какое мне удалось получить в трех университетах за
целых семь
с лишком лет.
И мы в редакции решили так, что я уеду недель на шесть в Нижний и там, живя у сестры в полной тишине и свободный от всяких тревог, напишу
целую часть того романа, который должен был появляться
с января 1865 года. Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным движением, и я его назвал"Земские силы".
"Некуда"сыграло почти такую же роль в судьбе"Библиотеки", как фельетон Камня Виногорова (П.И.Вейнберга) о г-же Толмачевой в судьбе его журнала «Век», но
с той разницей, что впечатление от романа накапливалось
целый год и, весьма вероятно, повлияло уже на подписку 1865 года. Всего же больше повредило оно мне лично, не только как редактору, но и как писателю вообще, что продолжалось очень долго, по крайней мере до наступления 70-х годов.
И Лейкин умер первым сюжетом увеселительной газетной беллетристики, сумевшим свою купеческую смекалку пустить в оборот
с чрезвычайной плодовитостью и доходностью. Про него можно было сказать не только:"nulla dies sine linea"(ни дня без строчки), но и"ни одного дня без
целого нового рассказа".
Наше тогдашнее сближение произошло в два приема в течение моего редакторства: сначала в его первый приезд в Петербург вместе
с матерью, а потом, когда он гостил у меня в квартире и пробыл вместо одной недели
целых шесть и больше —
с Масленицы до начала мая.
Несмотря на разницу лет (ему было 21, а мне уже и
целых 28), мы сошлись совершенно как студенты, оба преданные литературе,
с очень сходными вкусами, идеями, любимыми авторами, любимыми артистами и
с общностью всей нашей бытовой культуры.
Спектакль был устроен группой писателей
с какой-то благотворительной
целью. Софью играла молодая актриса Гринева (тогда уже жена писателя Всеволода Крестовского), я — Чацкого, известный тогда любитель из чиновников военного министерства — Фамусова; а Григорьев должен был исполнять Репетилова.
"Выкупила"его (не совсем
с бескорыстной
целью) известная всему Петербургу"генеральша"(вдова адмирала) Бибикова, мать красавицы Споровой, ставшей женой В.В.Самойлова.
Тогда в Петербурге процветали маскарады. На них ездил весь город, не исключая и двора. Всего бойчее считались те, которые бывали в Большом театре и в Купеческом клубе, где теперь Учетно-ссудный банк. Тогда можно было
целую зиму вести"интригу"
с какой-нибудь маской, без всяких чувственных замыслов, без ужинов в ресторанных кабинетах.