Неточные совпадения
Но мелодрама для детей и народной массы — безусловно развивающее и бодрящее зрелище. Она вызывает всегда благородные
порывы сердца, заставляет плакать хорошими слезами, страдать и бояться за
то, что достойно сострадания и симпатии. И тогдашний водевиль, добродушно-веселый, часто
с недурными куплетами, поддерживал живое, жизнерадостное настроение гораздо больше, чем теперешнее скабрезное шутовство или пессимистические измышления, на которые также возят детей.
До сих
пор я могу еще представить себе: как он сидит и читает письмо в первом акте, как дрожит перед пьяным Хлестаковым, как указывает квартальным на бумажку посредине гостиной, как наскакивает на квартального
с подавленным криком: «Не по чину берешь!» Друг и единомышленник Гоголя сказывался и в
том, как он произносил имя квартального Держиморды.
Загорецкий являлся у Шуйского высокохудожественной фигурой, без
той несколько водевильной игривости, какую придавал ей П.А. Каратыгин в Петербурге. До сих
пор, по прошествии
с лишком полвека, движется предо мною эта суховатая фигура в золотых очках и старомодной прическе,
с особой походочкой,
с гримировкой плутоватого москвича 20-х годов, вплоть до малейших деталей, обдуманных артистом, например
того, что у Загорецкого нет собственного лакея, и он отдает свою шинель швейцару и одевается в сторонке.
Поступив на «камеральный» разряд, я стал ходить на одни и
те же лекции
с юристами первого курса в общие аудитории; а на специально камеральные лекции, по естественным наукам, — в аудитории, где помещались музеи, и в лабораторию, которая до сих
пор еще в
том же надворном здании, весьма запущенном, как и весь университет, судя по
тому, как я нашел его здания летом 1882 года, почти тридцать лет спустя.
Тогда она была в полном расцвете своего разнообразного таланта. Для характерных женских лиц у нас не было ни на одной столичной сцене более крупной артистки. Старожилы Москвы, любящие прошлое Малого театра, до сих
пор с восхищением говорят о
том, как покойница Е.И.Васильева играла гувернантку в"Однодворце".
Фанни Александровна почему-то ужасно боялась за роль Верочки. Это было первое новое лицо, в котором она выступала по возвращении из-за границы осенью. Мы
с ней проходили роль у нее дома, в ее кабинетике, задолго до начала репетиций. Она очень старалась, читала
с чувством, поправляла себя, выслушивала кротко каждое замечание. Но у ней не было
той смеси простой натуры
с порывами лиризма и захватывающей правды душевных переживаний Верочки.
Он не мог заранее предвидеть, что его роман подольет масла к
тому, что разгорелось по поводу петербургских пожаров. До сих
пор легенда о
том, что подожгли Апраксин двор студенты вместе
с поляками, еще жива. Тогда революционное брожение уже начиналось. Михайлов за прокламации пошел на каторгу. Чернышевский пошел туда же через полтора года. Рассылались в
тот сезон 1861–1862 года и подпольные листки; но все-таки о"комплотах"и революционных приготовлениях не ходило еще никаких слухов.
Я не принадлежал тогда к какому-нибудь большому кружку, и мне нелегко было бы видеть, как молодежь принимает мой роман. Только впоследствии, на протяжении всей моей писательской дороги вплоть до вчерашнего дня, я много раз убеждался в
том, что"В путь-дорогу"делалась любимой книгой учащейся молодежи. Знакомясь
с кем-нибудь из интеллигенции лет пятнадцать — двадцать назад, я знал вперед, что они прошли через"В путь-дорогу", и, кажется, до сих
пор есть читатели, считающие даже этот роман моей лучшей вещью.
Разве не правда, что до сих
пор водятся редакторы, которые считают ниже своего достоинства искать сотрудников, самим обращаться
с предложением работы, а главное, поощрять начинающих, входить в
то, что
тот или иной молодой автор мог бы написать, если б его к
тому пригласить?
И я был искренно доволен
тем, что"Русская мысль"наконец"реабилитировала"Лескова и позволила ему показать себя в новой фазе его писательства. Этого немногим удается достичь на своей писательской стезе. Рядом
с фигурой Лескова как нового сотрудника «Библиотеки» выступает в памяти моей другая, до сих
пор полутаинственная личность.
Меня до сих
пор удивляет
тот тон откровенности, Скакой Иван Сергеевич мне, незнакомому человеку, чуть не на двадцать лет моложе его, стал говорить, как он должен будет отказаться от писательства главным образом потому, что не «свил своего собственного гнезда», а должен был «примоститься к чужому», намекая на свою связь
с семейством Виардо. А живя постоянно за границей, ой по свойству своего дарования не в состоянии будет ничего «сочинять из себя самого».
До
тех пор, и при либеральной Июльской монархии, и при Февральской республике, и во все время Второй империи,
с 1851 по 1864 год, на открытие какого бы
то ни было зрелища необходима была концессия, особый правительственный патент,
с определением условий и
того рода зрелищ, какие театру разрешалось давать.
Varietes, а после спектакля он ужинал
с Шнейдер. Париж много острил тогда на эту
тему. А самую артистку цинически прозвали"бульваром государей", как назывался пассаж, до сих
пор носящий это имя, на Итальянском бульваре. Позднее от старого писателя Альфонса Руайе (когда-то директора Большой Оперы) слышал пересказ его разговора
с Шнейдер о знакомстве
с Александром II и ужине. По ее уверению, ей, должно быть, забыли доставить
тот ценный подарок, который ей назначался за этот ужин.
С образованными англичанами другая беда — их скороговорка (она еще сильнее у барынь и барышень) и глотание согласных и целых слов. Вас они понимают больше, чем вы их. Но у
тех, кто хоть немножко маракует по-французски, страсть говорить
с иностранцами непременно на этом языке. Для меня это до сих
пор великое мучение.
В
тот сезон красноречие Гамбетты
с его тоном и
порывами трибуна смущало бы Палату, которая вся почти состояла из приверженцев режима Второй империи гораздо сильнее, чем это было год спустя.
Так, меня на первых же
порах свели
с двумя братьями Бриггс,
теми фабрикантами, которые стали выдавать своим рабочим, кроме задельной платы, еще процент
с чистой хозяйской прибыли. Они первые сами пошли на это. И тут сказалось прямое влияние Дж. — Ст. Милля. Оба эти промышленника высоко его чтили. Оба брата во время нашей застольной беседы держали себя очень скромно, без малейшей рисовки своим великодушием.
Ежедневное катанье в Гайд-Парке
с вереницей амазонок и всадников дает, опять-таки единственную, ноту Лондона, как вместилища барско-капиталистического слоя общества, который держал, да и до сих
пор еще держит в своих руках все и вся и слишком редко и неохотно думает о
том, что трудовая масса в какой-то момент все это опрокинет.
До сих
пор вилла стоит в
том же виде, немного потемневшая от годов, в стиле французских построек
с двумя усеченными крышами, в два этажа.
И железная решетка вдоль Fremersbergstrasse до сих
пор все
та же,
с выкованными гирляндой словами:"Villa Turguenew".
Народ создал и свой особый диалект, на котором венцы и до сих
пор распевают свои песни и пишут пьесы. Тогда же был и расцвет легкой драматической музыки, оперетки, перенесенной из Парижа, но получившей там в исполнении свой особый пошиб. Там же давно, уже
с конца XVIII века, создавался и театр жанрового, местного репертуара, и
та форма водевиля, которая начала называться"Posse".
Фланирование по улицам, бульварам, садам, гуляньям в Пратере — сравнительно
с парижским — благодушнее, пестрее типами и туалетами, со множеством видных, свежих женщин,
тех"susse Madels"(милых девиц), которые до сих
пор еще играют роль в венской беллетристике, в романах и жанровых пьесах.
Актер Фюрст, создатель театра в Пратере, был в
ту пору еще свежий мужчина,
с простонародной внешностью бюргера из мужиков, кажется,
с одним вставным фарфоровым глазом, плотный, тяжелый, довольно однообразный, но владеющий душой своей публики и в диалоге, и в
том, как он пел куплеты и песенки в тирольском вкусе. В нем давал себя знать австрийский народный кряж,
с теми бытовыми штрихами, какие дает венская жизнь мелкого бюргерства, особенно в демократических кварталах города.
Чего-нибудь в таком роде по игре и репертуару не создала до сих
пор ни одна из европейских столиц, не исключая и Парижа. Только в Италии не переводились народные театры и репертуар на местных диалектах — венецианском, ломбардском, пьемонтском, неаполитанском. Они не только не падают, а теперь, в начале XX века, добиваются даже всемирной известности, как
те сицилийские труппы
с их capi-comici (директорами комических театров), которые доезжают даже до наших столиц.
До сих
пор в моей памяти всплывает полная яркого света и пестрых красок
та узкая улица, покрытая сверху парусинным завесом, где бьется пульс городской жизни, и собор, и прогулка, и отдельные дома
с их восточным внутренним двориком, и неизбежная арена боя быков, где знакомые испанцы взапуски указывали моим коллегам-французам всех знаменитых красавиц. Там национальная"мантилья"еще царила, и только некоторые модницы надевали общеевропейские шляпки.
В Вене на первых
порах мне опять жилось привольно,
с большими зимними удобствами, не было надобности так сновать по городу, выбрал я себе тихий квартал в одном из форштадтов,
с русскими молодыми людьми из медиков и натуралистов, в
том числе
с тем зоологом У.,
с которым познакомился в Цюрихе за полгода перед
тем.
Тогда железная дорога шла только до Швейнфурта, а оттуда — в почтовой карете
с баварским постильоном в голубой куртке, лосинных рейтузах и ботфортах,
с рожком, на котором он разыгрывал разные песни. Эта форма сохранилась до сих
пор,
то есть до лета 1910 года, когда я был опять в Киссенгене 40 лет спустя после первого посещения.
У меня до сих
пор памятно
то утро, когда я,
с трудом захватив место в почтовой карете (все разом бросились вон), — сидел рядом
с постильоном, стариком
с плохо выбритой бородой, и
тот все повторял своим баварским произношением...
Поляки до сих
пор в большинстве не
то что уже развитого дворянства, но и образованной шляхты, и университетской интеллигенции не могут еще стряхнуть
с себя во многом налета — а
то так и оков! — традиции.
С Некрасовым вы могли о чем угодно говорить, и если он не проявлял особой сердечности,
то все-таки отзывался на всякое проявление вашей личности.
С Салтыковым слишком трудно было взять тон задушевной беседы. При другом редакционном компаньоне Некрасова в редакции было бы, вероятно, меньше
той сухости, какая на первых
порах меня неприятно коробила.