Неточные совпадения
Мужицкой нищеты мы не видали. В нашей подгородной усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные по одному образцу, в
каждом дворе по три лошади, бабы даже франтили, имея доход
с продажи в город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу в деревне мы даже
с трудом могли себе представать. Из дальних округ приходили круглый год обозы
с хлебом,
с холстом,
с яблоками, свиными тушами, живностью, грибами.
Из них весьма многие стали хорошими женами и очень приятными собеседницами, умели вести дружбу и
с подругами и
с мужчинами, были гораздо проще в своих требованиях, без особой страсти к туалетам, без того культа «вещей», то есть комфорта и разного обстановочного вздора, который захватывает теперь молодых женщин. О том, о чем теперь
каждая барышня средней руки говорит как о самой банальной вещи, например о заграничных поездках, об игре на скачках, о водах и морских купаньях, о рулетке, — даже и не мечтали.
Ничтожное меньшинство ходило в ресторан тогдашнего Hotel London
с выписанными из Пруссии кельнерами, где можно было есть на марки — по двадцати копеек
каждая.
Поездки в Нижний и в деревню почти в
каждую летнюю вакацию вели дальше эту скрытую работу над русской действительностью. И в Нижнем, и в усадьбе отца, я входил в жизнь дворянского общества и в крестьянский быт
с прибавкой того разнообразного купеческого и мещанского разночинства, которое имел возможность наблюдать на Макарьевской ярмарке.
Когда я сам сделался рецензентом, я стал громить и то и другое. И действительно, при разовой плате актеры и актрисы бились только из-за того, чтобы как можно больше играть, а при бенефисном режиме надо было давать
каждую неделю новый спектакль и ставить его поспешно,
с каких-нибудь пяти-шести репетиций.
Каждый почти журнал стоял за освобождение крестьян
с землею: но это не носилось в воздухе.
Фанни Александровна почему-то ужасно боялась за роль Верочки. Это было первое новое лицо, в котором она выступала по возвращении из-за границы осенью. Мы
с ней проходили роль у нее дома, в ее кабинетике, задолго до начала репетиций. Она очень старалась, читала
с чувством, поправляла себя, выслушивала кротко
каждое замечание. Но у ней не было той смеси простой натуры
с порывами лиризма и захватывающей правды душевных переживаний Верочки.
Мы видались
с Балакиревым в мое дерптское время
каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал у него, кажется, раз даже останавливался в его квартире. Жил он холостяком (им и остался до большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без всякого артистического кутежа, все
с теми же своими маленькими привычками. Он уже имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Каждый, читающий это, вправе сказать;"Да как же было не знать подлинной цифры подписчиков (даже и
с даровыми экземплярами)
с первого же месяца своего издательства?"
И сколько
каждый из нас (даже и тогда, когда имел уже имя) натерпелся от чиновничьего тона, сухости, генеральства или же кружковщины, когда сотрудника сразу как бы"закабаляют"в свою лавочку,
с тем чтобы он нигде больше не писал.
Даже и тогда, когда начались денежные тиски, я старался всячески оживить журнал, устроил еженедельные беседы и совещания и предложил, когда журнал стал
с 1865 года выходить два раза в месяц, печатать в начале
каждого номера передовую статью без особого заглавия. Она заказывалась сотруднику и потом читалась на редакционном собрании.
С ним я работал и над романом.
Каждый вечер он приходил ко мне в мой студенческий номер и писал под мою диктовку почти что стенографически.
Мы сохранили
с Острогорским очень хорошие отношения, и
каждый раз, когда он (особенно под веселый час) вспоминал о 60-х годах, он непременно указывал на меня бывшим тут общим знакомым и своим удушливо-зычным голосом восклицал...
Он на это охотно пошел и несколько месяцев занимался этим, хотя, сказать правду, слишком спешно. Книжные магазины доставляли в редакцию
каждый месяц вороха новых книг. Лавров заезжал, пересматривал их, некоторые брал
с собою и присылал свое обозрение.
И что было для
каждого из нас, иностранцев
с маленькими средствами, особенно приятно — это тогдашняя умеренность цен. За кресло, которое теперь в любом бульварном театре стоит уже десять — двенадцать франков, мы платили пять, так же как и в креслах партера"Французской комедии", а пять франков по тогдашнему курсу не составляло даже и полутора рублей. Вот почему и мне
с моим ежемесячным расходом в двести пятьдесят франков можно было посещать все лучшие театры, не производя бреши в моем бюджете.
Там
каждый почти вечер я находил писательское и актерское общество: Островский, Плещеев (
с ним мы тут ближе и сошлись); все корифеи Малого театра: Садовский, Живокини, Самарин, Ек.
Вопроса о значении и пользе выставок вообще я здесь решать не стану. Конечно, они имеют (или имели тогда) свой смысл. Но для людей не специальных сведений и интересов —
каждая выставка превращается, более или менее, в базар, в ярмарку, в грандиозную «толкучку». Так вышло и
с выставкой 1867 года, и
с последующими: в 1878, в 1889 и в 1900 годах.
Манера англичан и англичанок мямлить и искать слов может на нервного человека действовать прямо убийственно. Но все-таки в три недели, проведенные мною в постоянной беготне и разъездах по Лондону, я значительно наладил свое ухо.
С уха и должен
каждый приступающий к изучению английского начинать и проходить сейчас же через чисто практическую школу.
Эмигрант из московских студентов, поляк Г. (явившийся под другой фамилией Л.) ходил ко мне
каждое утро, садился к столу, писал очень скоро на четвертушках
с большими краями и за работу свою получал пять франков, клал их в карман и уходил.
Этот Дом курсов — до сих пор единственный во всей Европе, основанный еще при короле Франциске I, доступный всем и
каждому, прямо
с улицы.
После того как он сделал из газеты"Presse"самый бойкий орган (еще в то время, как его сотрудницей была его первая жена Дельфина), он в последние годы империи создал газету"Liberte"и в ней
каждый день выступал
с короткой передовой статьей, где была непременно какая-нибудь новая или якобы новая идея.
Льюис жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже, где они
с Джордж Элиот принимали
каждую неделю в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция ездила к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При отце жил и его уже очень взрослый сын от первого брака — и всегда был тут во время этих приемов.
Британский гений в мире пластического искусства был уже блистательно представлен"Национальной галереей","Кенсинтонским музеем"и другими хранилищами. В Британском музее
с его антиками
каждый из нас мог доразвить себя до их понимания. И вообще это колоссальное хранилище всем своим пошибом держало вас в воздухе приподнятой умственности. Там я провел много дней не только в ходьбе по залам
с их собраниями, но и в работе в библиотечной ротонде, кажется до сих пор единственной во всей Европе.
Легкость нравов во время фашинга делалась еще откровеннее, но все-таки на публичных балах и в маскарадах вы не видали такого сухого цинизма, как в тогдашнем Париже, — даже и в знаменитом заведений Шперля
с его ежедневными объявлениями в"Tagblatt'e", где неизменно говорилось, что у Шперля балы более чем хороши и что
каждый иностранец идет к Шперлю.
А это"vivre"et"convert", то есть одна большая комната
с альковом,
с полным пансионом, стоило
каждому всего пять песет в день.
Зато при синьоре Ортис жили три дочери — взрослые Лола (Долорес) и Консуэла и подросток
с таким же благоуханным именем.
Каждый вечер приходили молодые люди (les navios, то есть женихи), и их вечеринки
с пением и игрой очень напоминали жизнь нашей провинции эпохи моей юности.
Ходили мы и в революционно-народный клуб"Anton — Martin", где
каждый вечер происходили сходки и произносились замечательные речи. Постоянно туда ходили унтер-офицеры и заражались бунтарскими идеями. Это была своего рода практическая школа"пронунсиа-миенто", но нам она давала разнообразный материал для знакомства
с тем, от чего старая Испания трещала по швам.
Говорили мы
с церковной кафедры, и это представлялось нам чем-то точно сказочным. Позади меня стоял наш друг Тубино и переводил по-испански
каждую фразу. Слушатели шумно нам рукоплескали.
Известие о Седанском погроме захватило меня в Брюсселе, куда я попал"кружным"путем, и вскоре затем началась блокада Парижа, куда я так и не попал, но слышал много подробностей от очевидца В.Ф.Лугинина, получившего
с трудом пропуск, после немалых хлопот. Он и Вырубов принимали также —
каждый по-своему — участие в защите Парижа.
Русский гнет после восстания 1862–1863 годов чувствовался и на улицах, где вам на
каждом шагу попадался солдат, казак, офицер, чиновник
с кокардой, но Варшава оставалась чисто польским городом, жила бойко и даже весело, проявляла все тот же живучий темперамент, и весь край в лице интеллигенции начал усиленно развивать свои производительные силы, ударившись вместо революционного движения в движение общекультурное, что шло все в гору до настоящего момента.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб
каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И
каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили
каждый год // Мужьев военных и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, //
С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались
каждый день верхом // И скоро стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.