Неточные совпадения
Инспектор был из наших же учителей, духовного звания, как и директор; учил нас в первых двух классах латыни очень умело, хоть и по-семинарски; но, попав в инспекторы, сделался для нас «притчей во языцех», смешной фигурой полицейского,
с наслаждением ловившего мальчуганов, возглашая при этом: «Стань столбом!» или: «Дик
видом».
О нем я знал
с самого раннего детства. Он был долго учителем нашей гимназии; но раньше моего поступления в нее перешел в чиновники по особым поручениям к губернатору и тогда начал свои «изучения» раскола, в
виде следствий и дознаний. Еще ребенком я слыхал о нем как о редакторе «Губернских ведомостей» и составителе книжки о Нижегородской ярмарке.
И староцерковное и гражданское зодчество привлекало: одна из кремлевских церквей,
с царской вышкой в
виде узкого балкончика, соборная колокольня, «Строгановская» церковь на Нижнебазарской улице, единственный каменный дом конца XVII столетия на Почайне, где останавливался Петр Великий, все башни и самые стены кремля, его великолепное положение на холмах, как ни у одной старой крепости в Европе.
Два
с лишком года моего казанского студенчества для будущего писателя не прошли даром; но больше в
виде школы жизни, чем в прямом смысле широкого развития, особенно такого, в котором преобладали бы литературно-художественные интересы.
Но сразу после поступления, когда мы облеклись в желанную форму,
с треугольной шляпой и шпагой, встал перед нами полицейский надзор в
виде власти инспектора, тогда вершителя судеб студенчества не только казенного но и своекоштного — две довольно резкие категории, на какие оно тогда разделялось.
Дерптские мои"откровения бытия"я обозрю здесь синтетически, в
виде крупных выводов, и начну
с студенческого быта, который так резко отличался от того, что я оставил в Казани.
Я нашел кружок из разных элементов, на одну треть не русских (немцы из России и один еврей),
с привычкой к молодечеству на немецкий лад, в
виде постоянных попоек, без всяких серьезных запросов, даже
с принципиальным нежеланием на попойках и сходках говорить о политике, религии, общественных вопросах,
с очень малой начитанностью (особенно по-русски),
с варварским жаргоном и таким складом веселости и остроумия, который сразу я нашел довольно-таки низменным.
При мне он приехал"
с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (если не за сорок) лет,
с лысой, характерной головой, странного
вида и еще болев странных приемов, и в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла даже ему ходить одному по улицам, а непременно
с лакеем, из опасения, что
с ним сделается припадок.
Я еще не встречал тогда такого оригинального чудака на подкладке большого ученого.
Видом он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома в архалуке,
с сильным голосом и особенной речистостью. Он охотно"разносил", в том числе и своего первоначального учителя Либиха. Все его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и его учителя Лорана, которого он также зазнал в Париже.
И действительно, я написал целых четыре пьесы, из которых три были драмы и одна веселая, сатирическая комедия. Из них драма"Старое зло"была принята Писемским; а драму"Мать"я напечатал четыре года спустя уже в своем журнале «Библиотека для чтения», под псевдонимом; а из комедии появилось только новое действие, в
виде «сцен», в журнале «Век»
с сохранением первоначального заглавия «Наши знакомцы».
Плетнев тогда был уже пожилой человек, еще бодрый на
вид, хорошего роста,
с проседью,
с выбритым лицом, держался довольно прямо,
с ласковым выражением глаз; смотрел больше добрым приятелем, чем университетским сановником — в своем синем вицмундире со звездою.
Кто знаком
с теперешней наружностью моего собрата —
с его обликом"Нестора"петербургского писательского мира, — вряд ли мог бы составить себе понятие о тогдашнем его внешнем
виде.
Я ехал
с ней на пароходе по Волге и был заинтересован ее
видом, туалетом и манерой держать себя. Эта дама как нельзя больше подходила к той фигуре эмансипированной чтицы, какая явилась в злополучном фельетоне Камня Виногорова, хотя, кажется, П.И. никогда и нигде не видал ее в лицо.
Говорил он довольно слабым голосом, шепеляво, медленно,
с характерными барскими интонациями. Вообще же, всем своим внешним
видом похож был скорее на светского образованного петербургского чиновника из бар, чем на профессионального литератора.
Дом этот по внешнему
виду совсем не изменился за целых
с лишком сорок лет, и я его видел в один из последних моих приездов, в октябре 1906 года, таким же; только лавки и магазины нижнего жилья стали пофрантоватее.
В таком
виде он писал по целым дням и вообще не имел привычки
с утра одеваться.
Спрашиваю, кто сидит посреди — говорят мне: профессор финансового права; а вот тот рядом — Иван Ефимович Андреевский, профессор полицейского права и государственных законов; а вон тот бодрый старичок
с военным
видом — Ивановский, у которого тоже приходилось сдавать целых две науки разом: международное право и конституционное, которое тогда уже называлось"государственное право европейских держав".
Обстановка самая заурядная, в старых декорациях,
с старой бутафорией. Из-за всякого костюма выходила переписка
с конторой, что и до сих пор еще не вывелось на казенных сценах. Чиновничьи порядки царили безусловно. На прессу по отделу театра надет был специальный намордник в
виде особой цензуры при ведомстве императорского двора.
Снетковой роль очень нравилась; но она, вероятно, сама почуяла, что у нее не та натура и не тот
вид женственного обаяния; да и внешность была уже не девушки, только что вышедшей из подростков, а молодой женщины, создавшей
с таким успехом Катерину в «Грозе».
Из остальных именитых"питухов"кушелевских чертогов
с Григорьевым я познакомился позднее, о чем расскажу ниже, а Кроля видел раз в трактире"Новый Палкин"и, разумеется,"не в своем
виде".
Сухово-Кобылин оставался для меня, да и вообще для писателей и того времени, и позднейших десятилетий — как бы невидимкой, некоторым иксом. Он поселился за границей, жил
с иностранкой, занимался во Франции хозяйством и разными
видами скопидомства, а под конец жизни купил виллу в Больё — на Ривьере, по соседству
с М.М.Ковалевским, после того как он в своей русской усадьбе совсем погорел.
И поразительно скоро — как все говорили тогда за кулисами — он приобрел тон и обхождение скорее чиновника, облекся в вицмундир и усилил еще свой обычный важный
вид, которым он отличался и как председатель Общества драматических писателей, где мы встречались
с ним на заседаниях многие годы.
Когда к 1864 году он узнал, в каких денежных тисках находилось уже издание, он пришел ко мне и предложил мне сделать у него заем в
виде акций какой-то железной дороги. И все это он сделал очень просто, как хороший человек,
с соблюдением все того же неизменного джентльменства.
До того я
с ним не встречался. Он мне не нравился всем своим
видом и тоном. От него"отшибало"семинаристом, и его литературная бойкость была на подкладке гораздо больше личного задора и злобности, чем каких-либо прочных и двигательных принципов.
В списке сотрудников за эти
с небольшим два года я увидел имена очень и очень многих беллетристов (некоторые у меня и начинали), ученых, публицистов, которые и позднее оставались на
виду.
Наконец, не в
виде запоздалого самооправдания, а как положительный факт, прибавлю здесь, что
с тех пор как я устранился от заведования журналом, я сам не просматривал рукописи последней части"Некуда"и даже не читал корректуры.
Всегда без копейки, в долгах, подверженный давно"горькому испитию", Левитов в трезвом
виде мог быть довольно занимательным собеседником, но
с годами делался в тягость и тем, кто в нем принимал участие, в том числе и князю А.И.Урусову.
На Невском около подъезда ресторана"Ново-Палкин"(он помещался тогда напротив, на солнечной стороне улицы), куда я заезжал иногда позавтракать или пообедать, меня остановил человек чрезвычайно странного
вида, соскочивший
с дрожек.
Насчет работы
с ним была всегда возня. Свои статьи он носил в кармане шаровар, в
виде замусоленных кусочков бумаги.
Наполеон выступал уже замедленной походкой человека, утомленного какой-то хронической болезнью. Его длинный нос, усы в ниточку, малый рост, прическа
с"височками" — все это было всем нам слишком хорошо известно. Величественного в его фигуре и лице ничего не значилось. Евгения рядом
с ним весьма выигрывала: выше его ростом, стройная женщина моложавого
вида,
с золотистой шевелюрой испанки, очень элегантная,
с легкой походкой, но без достаточной простоты манер и выражения лица.
Выставка была для меня, как и для многих за границей и в России, внове. Она возбуждала любопытство… показывала, кроме Франции, и другие страны в разнообразном
виде. Но я не скажу и теперь, по прошествии
с лишком сорока лет, чтобы ей можно было увлекаться.
У Гарнье-Пажеса была преоригинальная внешность. Тогдашние карикатуры изображали всегда его седую голову
с двумя длинными прядями у лица, которые расходились в
виде ятаганов. Он смахивал на старого школьного учителя и был тогда еще очень бодрый старик.
Женщин (имевших
с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все места на эстраде, вокруг кафедры, куда мужчин ни под каким
видом не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
Зато знаменитая его подруга была англичанка чистой крови, на
вид не моложе его, очень некрасивая,
с типичной респектабельностью всего облика,
с тихими манерами, молчаливая, кроткая и донельзя скромная.
В Германии-Тургенев-Баден-Швейцария-Бакунин-Берн и Базель-Мировой конгресс-Мюнхен-Вена-Привлекательная Вена-Веселящаяся Вена-Театральная Вена-Венские любимцы-Грильпарцер-Венский фашинг-Славянская Вена-Чехия-Дюма-Разговоры
с Дюма-Мои оценки Дюма-Наке-Корш-Об Испании-Испанские впечатления-Мадрид-В кругу иностранных корреспондентов-Поездка по Испании-Испанская политика-Испанский язык-Испанские музеи-В Барселонк-Моя программа пепеездов-"
С Итальянского бульвара"-Герцен-Русские в Париже-Огарев-Отношения к Герцену-Кавелин-Разговоры
с Герценом-"Общечеловек"Герцен-Огаревы и Герцен-Парижская суета-Снова Вена-Невинный флирт-О французких женжинах-Роман и актрисы-Планы на следующий сезон-Бакст-Гончаров-В Берлине-Политические тучи-Война-Седанский погром-Французские Политики-Возвращение в Россию-Берг и Вейнберг-Варшава-Польский театр-В Петербурге-Некрасов-Салтыков-Салтыков и Некрасов-Искра-Петербургские литераторы-Восстание Коммуны-Литературный мир Петербурга-Петербургская атмосфера-Урусов-Семевский и Краевский-Вид Парижа схватил меня за сердце-Мадам Паска-Мои парижские переживания-Опять Петербург-Театральные заботы-Дельцы-Будущая жена-Встреча русского Нового года
В Баден попадал я впервые. Но много о нем слыхал и читал, как о самых бойких немецких водах
с рулеткой. Тогда таких рулеточных водных мест в Германии существовало несколько: Баден-Баден, Висбаден, Гамбург, Эмс. О Монте-Карло тогда и речи еще не заходило. Та скала около Монако, где ныне вырос роскошный игрецкий городок, стояла в диком
виде и, кроме горных коз, никем не была обитаема.
Приехал я в Баден под вечер, а на другой день, утром рано, пошел в гору к Старому Замку. Там ведь происходил"пикник молодых генералов из"Дыма". Мне представилась вся сцена на одной из лужаек.
Вид с вышки замка на весь Баден его лощины и горы, покрытые черным лесом, на долину Рейна — чудесный, и он не мог не захватить меня после долгого сиденья в душных"столицах мира".
До сих пор вилла стоит в том же
виде, немного потемневшая от годов, в стиле французских построек
с двумя усеченными крышами, в два этажа.
Зала была узковатая, в
виде продолговатого ящика,
с тесным партером и тремя ярусами лож, кроме бенуаров, таких же низких, как в Московском Малом.
Дюма был тогда еще в полной силе, бравый, рослый мужчина, военного
вида, в усах,
с легкой проседью, одетый без франтовства,
с тоном умного, бывалого, речистого парижанина, очень привычного к светским сферам, но не фешенебля, не человека аристократической воспитанности.
Госпожа Дюма была уже дама сильно на возрасте,
с рыжеватой шевелюрой, худощавая, не очень здорового
вида,
с тоном светской русской барыни, прошедшей"высшую школу"за границей. Во французском акценте чувствовалась московская барыня, да и в более медленном темпе речи.
И мы
с Наке, взявши себе в учителя испанского языка молодого студента, ходили
с ним всюду, вплоть до самых простонародных кафе, куда ходят агвадоры, то есть носильщики воды — очень популярный тогда класс рабочих, так как водоснабжение Мадрида было еще в первобытном
виде и на дом воду доставляли поденщики, носившие ее в небольших бочках, которые они носили на одном плече.
Перевал этот для туриста был очень характерный. Самый дилижанс, его упряжь
с мулами вместо лошадей, станции, пассажиры, еда дорогой, а главное — горные кручи,
виды, — все это отбрасывало вас к таким картинам, какие попадаются в"Дон-Кихоте".
Я взял место наверху,
с кучером. Верх этот был покрыт в
виде огромной фуры, и там лежали чемоданы. И я туда удалялся в ночевку, когда привык к тем жутким ощущениям, какие давала вам быстрая езда на шести мулах гусем и головокружительные вольты мулов на крутых поворотах.
Основатель этого заведения, старый врач, был еще жив, и он заставил меня проделать все
виды лечения, начиная
с питья воды и кончая гимнастикой.
Я не видал ее взрослой девушкой и не могу сказать — что из нее вышло, но знаю от многих, в том числе и от Тургенева, что вышло что-то весьма малоуравновешенное. И неудачная любовь, вместе
с сознанием, что она ничего хорошо не знает и ни к чему не подготовлена, были, вероятно, мотивами ее самоубийства, навеявшего мне рассказ"По-русски"в
виде дневника матери.
Между ними был, конечно, флёрт, но больше
с его стороны. И когда я ей посоветовал хоть к будущей осени приехать в Париж, где я непременно буду, то она схватилась за этот проект. Мы изредка переписывались, и осенью 1869 года она приехала в Париж; я нашел ей помещение в Латинском квартале, а потом приятель мой Наке предложил ей поселиться в
виде жилицы у его приятельницы, госпожи А., очень развитой женщины, где она могла бы и усовершенствоваться в языке, и войти в кружок интересных французов.
Но первый роман, к которому я приступил бы, должен был неминуемо, по содержанию, состоять из того, что я переживал в России в короткий промежуток второй половины 1866 года в Москве, и того, что мои личные испытания и встречи
с русскими дали мне за четыре года. Так оно и вышло, когда тот роман, который представлялся мне еще смутно, весной 1870 года стал выясняться в
виде первоначального плана.
Как они держались друг
с другом наедине, я не знаю, но при людях за обедами или в редакции Салтыков имел гораздо более хозяйский
вид и авторитетный тон, частенько и ворчал и позволял себе"разносы", тогда как Некрасов, когда чем и был недоволен, ограничивался только сухостью тона или короткими фразами.
Позднее я бывал у него, когда он жил еще семейно
с молодой женщиной, от которой имел детей. У него были журфиксы, куда собиралось много молодого народа, и хозяин за ужином поддерживал оживленную беседу. Он еще не приобрел тогда того слишком серьезного
вида, каким отличался в последние годы своей жизни, что не мешало ему, как известно, любить жизнь и увлекатьея женщинами. К тому, что произошло для меня нежданно-негаданно в наших отношениях, я перейду дальше.