Неточные совпадения
Нас рано стали возить в
театр. Тогда все почти дома в городе были абонированы. В
театре зимой сидели в шубах и салопах, дамы в капорах. Впечатления
сцены в том, кому суждено быть писателем, — самые трепетные и сложные. Они влекут к тому, что впоследствии развернется перед тобою как бесконечная область творчества; они обогащают душу мальчика все новыми и новыми эмоциями. Для болезненно-нервных детей это вредно; но для более нормальных это — великое бродило развития.
И с Островским как писателем я как следует познакомился только тогда в Большом
театре, где видел в первый раз «Не в свои сани не садись». В Нижнем мы добывали те книжки «Москвитянина», где появлялся «Банкрут»; кажется, и читали эту комедию, но она в нас хорошенько не вошла; мы знали только, что ею зачитывалась вся Москва (а потом и Петербург) и что ее не позволили давать на
сцене.
Роль Вихорева, несложная по авторскому замыслу и тону выполнения, выходила у него с тем чувством меры, которая еще более помогала удивительному ансамблю этой, по времени первой на московской
сцене, комедии создателя нашего бытового
театра.
Труппа была весьма и весьма средняя, хуже даже теперешней труппы Михайловского
театра. Но юный фрачник-гимназист седьмого класса видел перед собою подлинную французскую жизнь, слышал совсем не такую речь, как в наших гостиных, когда в них говорили по-французски. Давали бульварную мелодраму «Кучер Жан», которая позднее долго не сходила со
сцены Малого
театра, с Самариным в заглавной роли, под именем «Извозчик».
Управлялся он городской дирекцией. Это отзывалось уже новыми порядками. Общий строй игры и постановки пьес для губернского города — совсем не плохие, никак не хуже (по тогдашнему времени), чем, например, частные
театры Петербурга и Москвы и в конце XIX века, прикидывая их к уровню образцовых
сцен, за исключением, конечно, Художественного
театра.
Дообеденные часы я, как страстный любитель
сцены, провел в Михайловском
театре на какой-то французской пьесе, мною еще не виданной. Помню, сбор был плохой. В буфетах тогда можно было иметь блины, и я спросил себе порцию в один из антрактов.
Обстановка самая заурядная, в старых декорациях, с старой бутафорией. Из-за всякого костюма выходила переписка с конторой, что и до сих пор еще не вывелось на казенных
сценах. Чиновничьи порядки царили безусловно. На прессу по отделу
театра надет был специальный намордник в виде особой цензуры при ведомстве императорского двора.
Тогда она была в полном расцвете своего разнообразного таланта. Для характерных женских лиц у нас не было ни на одной столичной
сцене более крупной артистки. Старожилы Москвы, любящие прошлое Малого
театра, до сих пор с восхищением говорят о том, как покойница Е.И.Васильева играла гувернантку в"Однодворце".
Да я и сам хорошенько не представлял себе, от какой собственно болезни моя Верочка ушла из жизни на
сцене — от аневризма или от какого острого воспалительного недуга. Мне дороги были те слова, с какими она уходила из жизни, и Познякова произносила их так, что вряд ли хоть один зритель в зале Малого
театра не был глубоко растроган.
На Александрийском
театре Самойлов играл Кречинского блестяще, но почему-то с польским акцентом; а после Мартынова Расплюева стал играть П.Васильев и делал из него другой тип, чем Садовский, но очень живой, забавный, а в
сцене второго акта — и жалкий.
"Свои люди — сочтемся!"попала на столичные
сцены только к 61-му году. И в те зимы, когда
театр был мне так близок, я не могу сказать, чтобы какая-нибудь пьеса Островского, кроме"Грозы"и отчасти"Грех да беда", сделалась в Петербурге репертуарной, чтобы о ней кричали, чтобы она увлекала массу публики или даже избранные зрителей.
Тогда театральное"аматерство"(любительство) было уже в большом ходу и приютилось в Пассаже, в его зале со
сценой, не там, где теперь
театр, а на противоположном конце, ближе к Невскому.
В память моих успехов в Дерпте, когда я был"первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и в Пассаже на более крупные роли. Но я уже не имел достаточно времени и молодого задора, чтобы уходить с головой в театральное любительство. В этом воздухе интереса к
сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою связь с
театром.
Если привилегия императорских
театров не дозволяла в столицах никакой частной антрепризы, то это же сосредоточивало художественный интерес на одной
сцене; а система бенефисов хотя и не позволяла ставить пьесы так, как бы желали друзья
театра и драматурги, но этим самым драматургам бенефисная система давала гораздо более легкий ход на
сцену, что испытал и я — на первых же моих дебютах.
С тех пор я более уже не видал Ристори ни в России, ни за границей вплоть до зимы 1870 года, когда я впервые попал во Флоренцию, во время Франко-прусской войны. Туда приехала депутация из Испании звать на престол принца Амедея. В честь испанцев шел спектакль в
театре"Николини", и Ристори, уже покинувшая
театр, проиграла
сцену из"Орлеанской девы"по-испански, чтобы почтить гостей.
В
театр я ездил и как простой слушатель и зритель, например в итальянскую оперу, и как рецензент; но мои сценические знакомства сократились, так как я ничего за этот период не ставил, и начальство стало на меня коситься с тех пор, как я сделался театральным рецензентом. Ф.А.Снеткова, исполнительница моей Верочки в"Ребенке", вскоре вышла замуж, покинула
сцену и переселилась в Москву, где я всего один раз был у нее в гостях.
И особое место привилегированной, национальной (по-тогдашнему"императорской")
сцены занимала Comedie Francaise, повитая славными традициями вековой славы. И самой твердой"традицией"была обязанность национального
театра (получающего субсидию) играть классическийрепертуар — трагиков и комиков XVII и XVIII столетий...
И бульварные
сцены по преимуществу, то есть
театр мелодрам, могли, и очень, интересовать.
В зале классов имелась, правда,
сцена, и вся она была устроена в виде
театра.
Он был влюблен в
театр, в
сцену, в жизнь театральной публики и всегда за или против чего-нибудь ломал копья.
Кроме личного знакомства с тогдашними профессорами из сосьетеров"Французской комедии": стариком Сансоном, Ренье, позднее Брессаном (когда-то блестящим"jeune premier"на
сцене Михайловского
театра в Петербурге), — я обогатил коллекцию старых знаменитостей и знакомством с Обером, тогдашним директором Консерватории, о чем речь уже шла выше.
При такой любви венцев к зрелищам ничего не было удивительного в том, что в этой столице с немецким языком и народностью создалась образцовая общенемецкая
сцена — Бург-театр, достигшая тогда, в конце 60-х годов, апогея своего художественного развития.
Руководитель Бург-театра Генрих Лаубе считался первым знатоком
сцены.
Его уход был огромная потеря для этой первой немецкой
сцены. Кто читал его книгу, посвященную истории Бург-театра, тот знает, сколько он вложил любви, энергии, знаний и уменья в жизнь его. Характером он отличался стойким, крутоватым; но труппа все-таки любила его и безусловно подчинялась его непререкаемому авторитету.
Важно было то, что дирекция первой по тому времени немецкой
сцены так высоко ставила литературную сторону
театра — и всемирного и германского.
Рядом с Шекспиром можно было в один сезон видеть решительно все вещи немецкого классического репертуара — от Лессинга до Геббеля. Только в Вене я увидал гетевского"Геца фон Берлихингена" — эту первую более художественную попытку немецкой
сцены в шекспировском
театре, сыгравшую такую же роль, как наш"Борис Годунов", также продукт поклонения Пушкина великому Уильяму.
Только в комедии читка у них и тогда была проще, а в Бург-театре тон «высокой комедии» был хороший, мало уступавший манере вести диалог на лучших парижских
сценах.
На жанровых венских
сценах, где шли легкие комедии и Posse местного производства, в «Theater ander Wien», в «Karl-Theater» и в
театре Иозефштадтского предместья (где шли постоянно и пьесы на венском диалекте) преобладал реализм исполнения, но все-таки с рутинными приемами и повадками низшего, фарсового комизма.
Драматург (и отчасти беллетрист) Вильдебрандт — не знаю, был ли австриец родом. Он тогда был в расцвете своих сил, ставил пьесы на Бург-театре (и женат был на молодой актрисе этой
сцены), но не представлял собою особенно крупной творческо-художественной величины.
В самом начале театрального сезона 1869–1870 года в"Водевиле"дебютировала молодая артистка, по газетным слухам — русская, если не грузинская княжна, готовившая себя к
сцене в Париже. Она взяла себе псевдоним"Дельнор". Я с ней нигде перед тем не встречался, и перед тем, как идти смотреть ее в новой пьесе"Дагмар", я был скорее неприязненно настроен против этой русской барышни и ее решимости выступить сразу в новой пьесе и в заглавной роли в одном из лучших жанровых
театров Парижа.
И эта м-lie Delnord через два года в Петербурге поступила в труппу Александрийского
театра под именем Северцевой, лично познакомилась с"суровым"критиком ее парижских дебютов, а еще через год, в ноябре 1872 года, сделалась его женою и покинула навсегда
сцену. И то, что могло в других условиях повести к полному нежеланию когда-либо узнать друг друга — кончилось сближением, которое повело к многолетнему браку, к полному единению во всех испытаниях и радостях совместной жизни.
Он, так же, как и Вейнберг и Берг, ставил чрезвычайно высоко варшавскую
сцену и увлекался талантом тогдашней первой актрисы
театра"Размантости"(Разнообразие), Моджеевской.
Из всех славянских
сцен только Краковский
театр поставил мою пьесу"Доктор Мошков"в польском переводе, по инициативе режиссера, актера Семашко, с которым я познакомился еще в России.
Мне это рассказывала артистка
театра"Gymnase"madame Pasca, которую я стал видать на
сцене со второго моего парижского сезона.
Мы с ним возобновили старое знакомство, но мне — увы! — нечего было предложить ему. У меня не было никакой новой пьесы, когда я приехал в январе 1871 года, а та комедия, которую я написал к осеннему сезону, на
сцену не попала. Ее не пропустил"Комитет", где самым влиятельным членом был Манн, ставивший свои комедии на Александрийском
театре.
Ее сценические средства были прекрасны: красивое лицо, рост, фигура, изящные туалеты. Но чувствовалось во всем, что она не рождена для
сцены, что у ней нет темперамента, что
театр не нужен ей, как он нужен для прирожденных актрис. На публику она мало действовала, пресса относилась к ней очень сдержанно, и самый влиятельный тогда рецензент Суворин не находил ее приобретением для русской труппы, а между тем она была прямо приглашена на первые роли с большим окладом и бенефисом.