Неточные совпадения
И в первый же вечер, когда граф (еще в первую зиму) пригласил к себе слушать действие какой-то новой двухактной пьесы (которую Вера Самойлова попросила его
написать для нее), студиозус, уже мечтавший тогда о дороге
писателя, позволил себе довольно-таки сильную атаку и на замысел пьесы, и на отдельные лица, и, главное, на диалог.
Когда я с вакации из усадьбы Дондуковых вернулся в Дерпт,
писатель уже вполне победил химика и медика. Я решил засесть на четыре месяца,
написать несколько вещей, с медицинской карьерой проститься, если нужно — держать на кандидата экзамен в Петербурге и начать там жизнь литератора.
И вообще он был самый яркий ипохондрик (недаром он
написал комедию под таким заглавием) из всего своего литературного поколения, присоединяя сюда и
писателей постарше: Анненкова, Боткина, а в особенности Тургенева, который тоже был мнителен, а холеры боялся до полного малодушия. Чуть что — Писемский валялся на диване, охал, ставил горчичники, принимал лекарство и с своим костромским акцентом взвывал...
Таким драматургам, как Чернышев, было еще удобнее ставить, чем нам. Они были у себя дома,
писали для таких-то первых сюжетов, имели всегда самый легкий сбыт при тогдашней системе бенефисов. Первая большая пьеса Чернышева"Не в деньгах счастье"выдвинула его как
писателя благодаря игре Мартынова. А"Испорченная жизнь"разыграна была ансамблем из Самойлова, П.Васильева, Снетковой и Владимировой.
В эти четыре года (до моего водворения в Петербурге) он очень развился не только как музыкант, но и вообще стал гораздо литературнее, много читал, интересовался театром и стал знакомиться с
писателями; мечтал о том, кто бы ему
написал либретто.
Меня самого — на протяжении целых сорока с лишком лет моей работы романиста — интересовал вопрос: кто из иностранных и русских
писателей всего больше повлиял на меня как на
писателя в повествовательной форме; а романист с годами отставил во мне драматурга на второй план. Для сцены я переставал
писать подолгу, начиная с конца 60-х годов вплоть до-80-х.
Но влияние может быть и скрытое. Тургенев незадолго до смерти
писал (кажется, П.И.Вейнбергу), что он никогда не любил Бальзака и почти совсем не читал его. А ведь это не помешало ему быть реальным
писателем, действовать в области того романа, которому Бальзак еще с 30-х годов дал такое развитие.
У него не было литературного таланта, но некоторый темперамент и способность задевать злободневные темы.
Писал он неровно, без породистой литературности и был вообще скорее"литератор-обыватель", чем
писатель, который нашел свое настоящее призвание.
В настоящую минуту, когда я
пишу эти строки (то есть в августе 1908 года), за такое письмо обвиненный попал бы много-много в крепость (или в административную ссылку), а тогда известный
писатель, ничем перед тем не опороченный, пошел на каторгу.
Тогда же стала развиваться и газетная критика, с которой мы при наших дебютах совсем не считались. У Корша (до приглашения Буренина)
писал очень дельные, хотя и скучноватые, статьи Анненков и
писатели старших поколений. Тон был еще спокойный и порядочный. Забавники и остроумы вроде Суворина еще не успели приучить публику к новому жанру с личными выходками, пародиями и памфлетами всякого рода.
В Москву я попадал часто, но всякий раз ненадолго. По своему личному писательскому делу (не редакторскому) я прожил в ней с неделю для постановки моей пьесы «Большие хоромы», переделанной мной из драмы «Старое зло» — одной из тех четырех вещей, какие я так стремительно
написал в Дерпте, когда окончательно задумал сделаться профессиональным
писателем.
Если взять в расчет, что я начал
писать как повествовательс 1862 года, стало быть, это относится лишь (да и то далеко не вполне) к одной четвертой всего 50-летия, то есть с той эпохи, как я сделался
писателем.
Я не стану здесь рассказывать про то, чем тогда была Испания. Об этом я
писал достаточно и в корреспонденциях, и в газетных очерках, и даже в журнальных статьях. Не следует в воспоминаниях предаваться такому ретроспективному репортерству. Гораздо ценнее во всех смыслах освежение тех «пережитков», какие испытал в моем лице русский молодой
писатель, попавший в эту страну одним из первых в конце 60-х годов.
Мы были уже до отъезда из Мадрида достаточно знакомы с богатствами тамошнего Музея, одного из самых богатых — даже и после Лувра, и нашего Эрмитажа. О нем и после Боткина у нас
писали немало в последние годы, но испанским искусством, особенно архитектурой, все еще до сих пор недостаточно занимаются у нас и
писатели и художники, и специалисты по истории искусства.
Имя Михайловского (уже тогда начавшего
писать) он ни разу не упоминал, так же как и про других
писателей, более ранних генераций.
Я им переделал эту докладную записку и
написал текст по-немецки с русским переводом. И когда мы в другой раз разговорились с Алимпием"по душе", он мне много рассказывал про Москву, про
писателя П.И.Мельникова, который хотел его"привесть"и представить по начальству, про то, как он возил Меттерниху бочонок с золотом за то, чтобы тот представил их дело в благоприятном свете императору, тому, что отказался от престола в революцию 1848 года.
На могиле его в Ментоне, вдали от родины, которую он знал и любил, следует
написать одно слово — "Литератор", так как он был у нас один из немногих
писателей, который, несмотря на житейские испытания, умел отвоевать себе полную независимость от всякого служебного заработка.
Неточные совпадения
— Не всем же быть
писателями. Вот и ты ведь не
пишешь, — возразил Судьбинский.
— Зачем тебе? Не хочешь ли
писать «Mystères de Petersbourg»? [«Петербургские тайны» (фр.). Здесь Штольц намекает на многочисленные подражания роману «Парижские тайны» французского
писателя Э. Сю (1804–1857).]
Да вещают таковые переводчики, если возлюбляют истину, с каким бы намерением то ни делали, с добрым или худым, до того нет нужды; да вещают, немецкий язык удобен ли к преложению на оной того, что греческие и латинские изящные
писатели о вышних размышлениях христианского исповедания и о науках
писали точнейше и разумнейше?
Она
пишет детскую книгу и никому не говорит про это, но мне читала, и я давал рукопись Воркуеву… знаешь, этот издатель… и сам он
писатель, кажется.
— Нет, бывало и весело. Художник был славный человечек, теперь он уже — в знаменитых. А
писатель — дрянцо, самолюбивый, завистливый. Он тоже — известность.
Пишет сладенькие рассказики про скучных людей, про людей, которые веруют в бога. Притворяется, что и сам тоже верует.