Неточные совпадения
Вся его короткая, полная (но
не очень толстая) фигура, круглое лицо с
сильной гримировкой, особого рода подвижность, жесты рук, головы, мимика рта и глаз — все это отзывалось чем-то необычным.
Свидание со своими в Нижнем обошлось более мирно, чем я ожидал. Я
не особенно огорчался тем, что к моему переходу в Дерпт относились с некоторым недоумением, если и
не с
сильным беспокойством. Довольно было и того, что помирились с моим решением. Это равнялось признанию права руководить самому своими идеями и стремлениями, искать лучшего
не затем, чтобы беспорядочно"прожигать"жизнь, а чтобы работать, расширять свой умственный горизонт, увлекаясь наукой, а
не гусарским ментиком.
Но в последние три года, к 1858 году, меня, дерптского студента, стало все
сильнее забирать стремление
не к научной, а к литературной работе. Пробуждение нашего общества, новые журналы, приподнятый интерес к художественному изображению русской жизни, наплыв освобождающих идей во всех смыслах пробудили нечто более трепетное и теплое, чем чистая или прикладная наука.
Я еще
не встречал тогда такого оригинального чудака на подкладке большого ученого. Видом он напоминал скорее отставного военного, чем академика, коренастый, уже очень пожилой, дома в архалуке, с
сильным голосом и особенной речистостью. Он охотно"разносил", в том числе и своего первоначального учителя Либиха. Все его симпатии были за основателей новейшей органической химии — француза Жерара и его учителя Лорана, которого он также зазнал в Париже.
Ежегодные мои поездки"в Россию"в целом и в деталях доставляли обширный материал будущему беллетристу. И жизнь нашего дерптского товарищеского кружка в последние два года питалась уже почти исключительно чисто русскими интересами. Журналы продолжали свое развивающее дело. Они поддерживали во мне
сильнее, чем в остальных, уже
не одну книжную отвлеченную любознательность, а все возраставшее желание самому испробовать свои силы.
Только что сошел в преждевременную могилу А.Е.Мартынов, и заменить его было слишком трудно: такие дарования родятся один — два на целое столетие. Смерть его была тем прискорбнее, что он только что со второй половины 50-х годов стал во весь рост и создал несколько
сильных, уже драматических лиц в пьесах Чернышева, в драме По-техина «Чужое добро впрок
не идет» и, наконец, явился Тихоном Кабановым в «Грозе».
Для Бурдина присутствие Васильева в труппе было — "нож острый". Сравнение было слишком
не в его пользу. Как и Васильев, он считал себя и комиком и трагиком и в
сильных местах всегда слишком усердствовал,
не имея настоящего драматического дарования.
В том, что теперь зовут"интеллигенцией", у меня
не было еще больших связей за недостатком времени, да и вообще тогдашние профессиональные литераторы, учители, профессора, художники — все это жило очень скромно. Центра, вроде Союза писателей,
не существовало. Кажется, открылся уже Шахматный клуб; но я в него почему-то
не попадал; да он и кончил фиаско. Вместо объединения кружков и партий он, кажется, способствовал только тому, что все это гораздо
сильнее обострилось.
Сильнее и ядовитее всех говорил Михайлов. Он прямо называл все это ловушкой и обманом и
не предвидел для крестьян ничего, кроме новой формы закрепощения.
А отсутствие более
сильных хозяйственных наклонностей
не давало того себялюбивого, но естественного довольства от сознания, что вот у меня лично будет тысяча десятин незаложенной земли, что у меня есть лес-"заказник", что я могу хорошо обставить хутор, завести образцовый скотный двор.
Голос этой девушки — мягкий, вибрирующий, с довольно большим регистром — звучал вплоть до низких нот медиума, прямо хватал за сердце даже и
не в
сильных сценах; а когда началась драма и душа"ребенка"омрачилась налетевшей на нее бурей — я забыл совсем, что я автор и что мне надо"следить"за игрой моей будущей исполнительницы. Я жил с Верочкой и в последнем акте был растроган, как никогда перед тем
не приводилось в театральной зале.
Квадри в труппе Пассажа выделялся большой опытностью и способностью браться за всякие роли. Он мог бы быть очень недурным легким комиком, но ему хотелось всегда играть
сильные роли. Из репертуара Потехина он выступил в роли ямщика"Михаилы"(в"Чужое добро впрок
не идет"), прославленной в Петербурге и Москве игрой Мартынова и Сергея Васильева, а в те годы и Павла Васильева, — на Александрийском театре.
Такое добровольное пребывание в старых комических тенетах объясняется отчасти жизнью, которую Островский вел в последние двадцать лет. Наблюдательность должна питаться все новыми"разведками"и"съемками". А он стоял в стороне
не только от того, что тогда всего
сильнее волновало передовую долю общества, но и от писательского мира. Ни в Петербурге, ни в Москве он
не был центром какого-нибудь кружка, кроме своих коллег по обществу драматургов.
Пьесы Алексея Потехина отвечали тогда прямо на потребность в"гражданских"мотивах. И он выбирал все более
сильные мотивы до тех пор, пока цензура
не заставила его надолго отказаться от сцены после его комедии"Отрезанный ломоть".
Прибавьте к этому музыкальный орган с низковатым бархатным звуком, чудесную дикцию, самую красоту итальянского языка. Ристори пленяла, а в
сильных местах проявляла натиск, какого ни в ком из русских, немецких и французских актрис мы
не видали.
Пожары дали материал, предлог — и этого было достаточно. И молодежь — та, которая
не додумалась до писаревской оценки Базарова, и та часть"отцов", которая ждала от Тургенева чего-нибудь менее
сильного по адресу"нигилизма",
не могла оценить того, что представляют собою"Отцы и дети".
Конечно, в том кризисе, который произошел во мне в Дерпте, наша беллетристика дала самый
сильный импульс. Но это все-таки
не то, что прямое влияние одного какого-нибудь писателя, своего или иностранного.
Тон у него был отрывистый, выговор с
сильной картавостью на звуке"р". С бойким умом и находчивостью, он и в разговоре склонен был к полемике; но никаких грубых резкостей никогда себе
не позволял. В нем все-таки чувствовалась известного рода воспитанность. И со мной он всегда держался корректно,
не позволял себе никакой фамильярности, даже и тогда — год спустя и больше, — когда фактическое заведование журналом, особенно по хозяйственной части, перешло в его руки.
Эта"Яма"(как в Москве еще тогда называли долговое отделение) была довольно
сильным пугалом
не только для несостоятельных купцов, но и для нашего брата писателя.
Но в моей интимной жизни произошло нечто довольно крупное. Та юношеская влюбленность, которая должна была завершиться браком,
не привела к нему. Летом 1864 года мы с той, очень еще молодой девушкой, возвратили друг другу свободу. И моя эмоциональная жизнь стала беднее. Одиночество скрашивалось кое-какими встречами с женщинами, которые могли бы заинтересовать меня и
сильнее, но ни к какой серьезной связи эти встречи
не повели.
В тогдашней"Французской комедии"для трагическогорепертуара
не было
сильных дарований ни в мужском, ни в женском персонале. Мунэ-Сюлли дебютировал позднее. Из женщин никто
не поднимался выше приличных «полезностей». Но ансамбль комедии, в особенности мольеровской, был в полном смысле блестящий, такой, какого уже
не было впоследствии ни в одно десятилетие, вплоть до настоящей минуты.
Не скажу, чтобы у нас в"Латинской стране"это произвело особенно
сильное впечатление.
Его живая беседа, полная фактов и суждений в категорической форме,
не давала впечатления цельной,
сильной натуры.
Тогда только даже и после речей некоторых пролетариев на конгрессах"Мира и свободы", мне привелось слушать настоящих мастеровых, произносящих
не только
сильные по фактам, но и блестящие речи. Какой-нибудь брюссельский портной, или печатник, или оружейник — говорили прекрасно, с заразительным пылом настоящих рабочих, а
не просто агитаторов «из господ».
Настоящей любимицей была Вальтер, на которой держался классический репертуар. Как"герой", Зонненталь, получивший впоследствии дворянство, был в расцвете сил. Соперником его на
сильные характерные роли считался Левинский, а первым комиком состоял Ларош, очень тонкий актер старой школы, напоминавший мне игру И.П.Сосницкого. Из молодых актрис ни одна
не выделялась крупным талантом, а актер Баумейстер, позднее сделавшийся"первым сюжетом"труппы, тогда считался только"хорошей полезностью".
Если Дюма
не отличался сладостью, когда говорил о женской испорченности, то мужчинам доставалось от него еще
сильнее. И в этих филиппиках он достигал большого подъема, писал
сильным, метким, образным языком.
Как он переделывал пьесы, которые ему приносили начинающие или малоизвестные авторы, он рассказывал в печати. Из-за такого сотрудничества у него вышла история с Эмилем Жирарденом — из-за пьесы"Мученье женщины". Жирарден уличил его в слишком широком присвоении себе его добра. Он
не пренебрегал — как и его соперник Сарду — ничьим чужим добром, когда видел, что из идеи или
сильных положений можно что-нибудь создать ценное. Но его театр все-таки состоял из вещей, им самим задуманных и написанных целиком.
Это меня гораздо
сильнее удивило бы, если б я
не брал в соображение — до какой степени первое впечатление может залезть в душу и питаться дальнейшим разладом политико-социального credo.
При переездах последних лет ее ничему правильно
не учили, и она, говоря по-французски и по-английски с отличным акцентом, по-русски говорила почти что как иностранка, с
сильной, хотя и милой, картавостью.
К 1870 году я начал чувствовать потребность отдаться какому-нибудь новому произведению, где бы отразились все мои пережитки за последние три-четыре года. Но странно! Казалось бы, моя любовь к театру, специальное изучение его и в Париже и в Вене должны были бы поддержать во мне охоту к писанию драматических вещей. Но так
не выходило, вероятнее всего потому, что кругом шла чужая жизнь, а разнообразие умственных и художественных впечатлений мешало сосредоточиться на
сильном замысле в драме или в комедии.
Лиза была
не по летам развитая девочка: в двенадцать лет похожа была на взрослую девицу по разговору, хотя по внешности
не казалась старше своих лет; с миловидностью почему-то английского типа, с двумя выдающимися зубами верхней челюсти, с забавным англо-французским акцентом, когда говорила по-русски, со смесью детскости, с манерами и тоном взрослой девицы. Она
не говорила Герцену"папа", а называла его и в его присутствии"Александр Иваныч", с
сильной картавостью.