Неточные совпадения
Он всегда говорил, что на мужике далеко
не уедешь, что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим знал, что интеллигенция — это отец, дед, мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно, что доктор, тоже очень
сильный человек,
не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные глаза, он кричал...
Игорь и Борис скоро стали друзьями, хотя постоянно спорили, ссорились и каждый из них упрямо,
не щадя себя, старался показывать, что он смелее,
сильнее товарища.
Дронов
не возразил ему. Клим понимал, что Дронов выдумывает, но он так убедительно спокойно рассказывал о своих видениях, что Клим чувствовал желание принять ложь как правду. В конце концов Клим
не мог понять, как именно относится он к этому мальчику, который все
сильнее и привлекал и отталкивал его.
Он перевелся из другого города в пятый класс; уже третий год, восхищая учителей успехами в науках, смущал и раздражал их своим поведением. Среднего роста, стройный,
сильный, он ходил легкой, скользящей походкой, точно артист цирка. Лицо у него было
не русское, горбоносое, резко очерченное, но его смягчали карие, женски ласковые глаза и невеселая улыбка красивых, ярких губ; верхняя уже поросла темным пухом.
— Они так говорят, как будто
сильный дождь, я иду под зонтиком и
не слышу, о чем думаю.
Когда она скрылась, Клима потянуло за нею, уже
не с тем, чтоб говорить умное, а просто, чтоб идти с нею рядом. Это был настолько
сильный порыв, что Клим вскочил, пошел, но на дворе раздался негромкий, но сочный возглас Алины...
Марина, схватив Кутузова за рукав, потащила его к роялю, там они запели «
Не искушай». Климу показалось, что бородач поет излишне чувствительно, это
не гармонирует с его коренастой фигурой, мужиковатым лицом, —
не гармонирует и даже несколько смешно.
Сильный и богатый голос Марины оглушал, она плохо владела им, верхние ноты звучали резко, крикливо. Клим был очень доволен, когда Кутузов, кончив дуэт, бесцеремонно сказал ей...
Парень
не торопясь поймал багор, положил его вдоль борта, молча помог хромому влезть в лодку и
сильными ударами весел быстро пригнал ее к берегу. Вывалившись на песок, мужик, мокрый и скользкий, разводя руки, отчаянно каялся...
Клим прислонился к стене, изумленный кротостью, которая внезапно явилась и бросила его к ногам девушки. Он никогда
не испытывал ничего подобного той радости, которая наполняла его в эти минуты. Он даже боялся, что заплачет от радости и гордости, что вот, наконец, он открыл в себе чувство удивительно
сильное и, вероятно, свойственное только ему, недоступное другим.
— Он хотел. Но, должно быть, иногда следует идти против одного
сильного желания, чтоб оно
не заглушило все другие. Как вы думаете?
— Я
не одобряю ее отношение к нему. Она
не различает любовь от жалости, и ее ждет ужасная ошибка. Диомидов удивляет, его жалко, но — разве можно любить такого? Женщины любят
сильных и смелых, этих они любят искренно и долго. Любят, конечно, и людей со странностями. Какой-то ученый немец сказал: «Чтобы быть замеченным, нужно впадать в странности».
«Я —
сильнее, я
не позволю себе плакать среди дороги… и вообще — плакать. Я
не заплачу, потому что я
не способен насиловать себя. Они скрипят зубами, потому что насилуют себя. Именно поэтому они гримасничают. Это очень слабые люди. Во всех и в каждом скрыто нехаевское… Нехаевщина, вот!..»
Не верилось, что люди могут мелькать в воздухе так быстро, в таких неестественно изогнутых позах и шлепаться о землю с таким
сильным звуком, что Клим слышал его даже сквозь треск, скрип и разноголосый вой ужаса.
Слушая все более оживленную и уже горячую речь Прейса, Клим
не возражал ему, понимая, что его, Самгина, органическое сопротивление идеям социализма требует каких-то очень
сильных и веских мыслей, а он все еще
не находил их в себе, он только чувствовал, что жить ему было бы значительно легче, удобнее, если б социалисты и противники их
не существовали.
Но, хотя речи были неинтересны, люди все
сильнее раздражали любопытство. Чего они хотят? Присматриваясь к Стратонову, Клим видел в нем что-то воинствующее и, пожалуй,
не удивился бы, если б Стратонов крикнул на суетливого, нервозного рыженького...
Она увлекла побледневшую и как-то еще более растрепавшуюся Варвару в ее комнату, а Самгин, прислонясь к печке, облегченно вздохнул: здесь обыска
не было. Тревога превратилась в радость, настолько
сильную, что потребовалось несколько сдержать ее.
Голос у нее был
сильный, но
не богатый оттенками, и хотя она говорила неправильно, но
не затруднялась в поисках слов.
Пела Алина плохо,
сильный голос ее звучал грубо, грубо подчеркивал бесстыдство слов, и бесстыдны были движения ее тела, обнаженного разрезом туники снизу до пояса. Варвара тотчас же и
не без радости прошептала...
Самгин увидел Никонову человеком типа Тани Куликовой, одним из тех людей, которые механически делают какое-нибудь маленькое дело, делают потому, что бездарны, слабовольны и
не могут свернуть с тропинки, куда их толкнули
сильные люди или неудачно сложившиеся обстоятельства.
Самгин
не заметил, откуда явился офицер в пальто оловянного цвета, рыжий, с толстыми усами, он точно из стены вылез сзади Самгина и встал почти рядом с ним, сказав
не очень
сильным голосом...
«Другого человека я осудил бы, разумеется, безжалостно, но ее —
не могу! Должно быть, я по-настоящему привязался к ней, и эта привязанность —
сильнее любви. Она, конечно, жертва», — десятый раз напомнил он себе.
Песня мешала уснуть, точно зубная боль, еще
не очень
сильная, но грозившая разыграться до мучительной. Самгин спустил ноги с нар, осторожно коснулся деревянного пола и зашагал по камере, ступая на пальцы, как ходят по тонкому слою льда или по непрочной, гибкой дощечке через грязь.
Дождь шуршал листвою все
сильнее, настойчивей, но,
не побеждая тишины, она чувствовалась за его однотонным шорохом. Самгин почувствовал, что впечатления последних месяцев отрывают его от себя с силою, которой он
не может сопротивляться. Хорошо это или плохо? Иногда ему казалось, что — плохо. Гапон, бесспорно, несчастная жертва подчинения действительности, опьянения ею. А вот царь — вне действительности и, наверное, тоже несчастен…
Снова стало тихо; певец запел следующий куплет; казалось, что голос его стал еще более
сильным и уничтожающим, Самгина пошатывало, у него дрожали ноги, судорожно сжималось горло; он ясно видел вокруг себя напряженные, ожидающие лица, и ни одно из них
не казалось ему пьяным, а из угла, от большого человека плыли над их головами гремящие слова...
Он был давно
не брит, щетинистые скулы его играли, точно он жевал что-то, усы — шевелились, был он как бы в
сильном хмеле, дышал горячо, но вином от него
не пахло. От его радости Самгину стало неловко, даже смешно, но искренность радости этой была все-таки приятна.
— Люди начинают разбираться в событиях, — организовался «Союз 17 октября», — сообщал он, но
не очень решительно, точно сомневался: те ли слова говорит и таким ли тоном следует говорить их? — Тут, знаете, выдвигается Стратонов, оч-чень
сильная личность, очень!
Самгин еще в спальне слышал какой-то скрежет, — теперь, взглянув в окно, он увидал, что фельдшер Винокуров, повязав уши синим шарфом, чистит железным скребком панель, а мальчик в фуражке гимназиста сметает снег метлою в кучки; влево от них, ближе к баррикаде, работает еще кто-то. Работали так, как будто им
не слышно охающих выстрелов. Но вот выстрелы прекратились, а скрежет на улице стал слышнее, и
сильнее заныли кости плеча.
Это было глупо, смешно и унизительно. Этого он
не мог ожидать, даже
не мог бы вообразить, что Дуняша или какая-то другая женщина заговорит с ним в таком тоне. Оглушенный, точно его ударили по голове чем-то мягким, но тяжелым, он попытался освободиться из ее крепких рук, но она, сопротивляясь, прижала его еще
сильней и горячо шептала в ухо ему...
— Самое
сильное, что вы можете сказать и сказали, это —
не хочу!
Самгин был раздражен речами Безбедова и, видя, что он все
сильнее пьянеет, опасался скандала, но,
не в силах сдержать своего раздражения, сухо ответил...
— Я — эстет, — говорил он, укрепляя салфетку под бородой. — Для меня революция — тоже искусство, трагическое искусство немногих
сильных, искусство героев. Но —
не масс, как думают немецкие социалисты, о нет,
не масс! Масса — это вещество, из которого делаются герои, это материал, но —
не вещь!
— Стойте! — спокойнее и трезвее сказал Бердников, его лицо покрылось, как слезами, мелким потом и таяло. — Вы
не можете сочувствовать распродаже родины, если вы честный, русский человек. Мы сами поднимем ее на ноги, мы,
сильные, талантливые, бесстрашные…
Гибкая,
сильная, она доказывала это с неутомимостью и усердием фокусника, который еще увлечен своим искусством и ценит его само по себе, а
не только как средство к жизни.
«Что она — бредит?» — подумал Самгин, оглядываясь, осматривая маленькую неприбранную комнату, обвешанную толстыми драпировками; в ней стоял настолько
сильный запах аптеки, что дым табака
не заглушал его.
— Ерунду плетешь, пан. На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух тысяч! Сократилось потому, что
сильные мужики скупают землю слабых и организуются действительно крупные помещики, это — раз! А во-вторых: начались боевые выступления бедноты против отрубников, хутора — жгут! Это надобно знать, почтенные. Зря кричите. Лучше — выпейте! Провидение божие
не каждый день посылает нам бенедиктин.
Он
не слышал, что где-то в доме хлопают двери чаще или
сильнее, чем всегда, и
не чувствовал, что смерть Толстого его огорчила. В этот день утром он выступал в суде по делу о взыскании семи тысяч трехсот рублей, и ему показалось, что иск был признан правильным только потому, что его противник защищался слабо, а судьи слушали дело невнимательно, решили торопливо.
«Дронов выпросит у этого кота денег на газету и уступит ему женщину, подлец, — окончательно решил он.
Не хотелось сознаться, что это решение огорчает и возмущает его
сильнее, чем можно было ожидать. Он тотчас же позаботился отойти в сторону от обидной неудачи. — А эта еврейка — права. Вопросами внешней политики надобно заняться. Да».
Сознание, что союз с нею
не может быть прочен, даже несколько огорчило его, вызвало досадное чувство, но эти чувства быстро исчезли, а тяготение к спокойной, крепкой Таисье
не только
не исчезло, но как будто стало
сильнее.
Было очень душно, а люди все
сильнее горячились, хотя их стало заметно меньше. Самгин,
не желая встретиться с Тагильским, постепенно продвигался к двери, и, выйдя на улицу, глубоко вздохнул.
— Был там Гурко, настроен мрачно и озлобленно, предвещал катастрофу, говорил, точно кандидат в Наполеоны. После истории с Лидвалем и кражей овса ему, Гурко, конечно, жить
не весело. Идиот этот, октябрист Стратонов, вторил ему, требовал: дайте нам
сильного человека! Ногайцев вдруг заявил себя монархистом. Это называется: уверовал в бога перед праздником. Сволочь.
За большим столом военные и штатские люди, мужчины и женщины, стоя, с бокалами в руках, запели «Боже, царя храни» отчаянно громко и оглушая друг друга, должно быть,
не слыша, что поют неверно, фальшиво. Неистовое пение оборвалось на словах «
сильной державы» — кто-то пронзительно закричал...
Покуда аккуратный старичок рассказывал о злоключениях артели, Клим Иванович Самгин успел сообразить, что ведь
не ради этих людей он терпит холод и всякие неудобства и
не ради их он взял на себя обязанность помогать отечеству в его борьбе против
сильного врага.
— Осталось неизвестно, кто убил госпожу Зотову? Плохо работает ваша полиция. Наш Скотланд-ярд узнал бы, о да! Замечательная была русская женщина, — одобрил он. — Несколько… как это говорится? — обре-ме-не-на знаниями, которые
не имеют практического значения, но все-таки обладала
сильным практическим умом. Это я замечаю у многих: русские как будто стыдятся практики и прячут ее, орнаментируют религией, философией, этикой…