Неточные совпадения
Пришел
час оглянуться
на всю или почти всю прожитую жизнь.
Студентов в театрах я как-то не замечал; но
на улицах видал много, особенно
на Тверской, и раз в бильярдной нашей гостиницы сидел нарочно целый
час, пока там играли два студента. Они прошли туда задним ходом, потому что посещение трактиров было стеснено. Оба были франтоваты, уже очень взрослые, барского тона, при шпагах.
У него были повадки хозяина, любителя деревни, он давно стал страстным охотником, и сколько раз старик Фогель, смешной профессор уголовного права, заходил к нему в лабораторию условиться насчет дня и
часа отправления
на охоту. И с собаками Александра Михайловича мы были знакомы.
В самые глухие
часы уличная тишина нарушалась только студенческим кортежем в санях или шарабанах за город, в те корчмы, где происходили обыкновенно дуэли
на рапирах.
Обыкновенно, и днем в редакционные
часы, и за обедом, и вечером, когда я бывал у него, он не производил даже впечатления человека выпивающего, а скорее слабого насчет желудочных страстей, как он сам выражался. Поесть он был великий любитель и беспрестанно платился за это гастрическими схватками. Помню, кажется
на вторую зиму нашего знакомства, я нашел его лежащим
на диване в халате. Ему подавал лакей какую-то минеральную воду, он охал, отдувался, пил.
Дообеденные
часы я, как страстный любитель сцены, провел в Михайловском театре
на какой-то французской пьесе, мною еще не виданной. Помню, сбор был плохой. В буфетах тогда можно было иметь блины, и я спросил себе порцию в один из антрактов.
Читали мы целый день — до поздних
часов белых ночей,
часов иногда до двух; никуда не ездили за город, и единственное наше удовольствие было ходить
на Неву купаться.
На улицах стояло такое безлюдье, что мы отправлялись в домашних костюмах и с собственным купальным бельем под мышкой.
В Дерпте, когда я сдавал первую половину экзаменов ("rigorosum") как специально изучающий химию, я должен был выбрать четыре главных предмета и сдать их в один день. Но все-таки это было в два присеста, по два
часа на каждый, и наук значилось всего четыре, а не восемь, если не десять.
Но я наверно бы урвался в Москву, если б не слетал туда
на одну из последних репетиций — всего
на двадцать четыре
часа, провожая даму, у которой был роман с одним моим товарищем.
Мы сохранили с Острогорским очень хорошие отношения, и каждый раз, когда он (особенно под веселый
час) вспоминал о 60-х годах, он непременно указывал
на меня бывшим тут общим знакомым и своим удушливо-зычным голосом восклицал...
Он мог без устали, изо дня в день работать до шестнадцати
часов и никуда не ходил, кроме заседаний «Института», где был уже членом по разряду «Надписей и литературы» (и где его приятелем был Ренан), и визитов к вдове Огюста Конта — престарелой и больной; к ней и наш Вырубов являлся
на поклон и, как я позднее узнал, поддерживал ее материально.
Поживя в нескольких отельчиках Латинского квартала, уже в течение одной зимы и позднее я прекрасно ознакомился с тем, как средний студент проводит свой день и что составляет главное"содержание"его жизни. Печать беспечного"прожигания"лежала
на этой жизни — с утра до поздних
часов ночи. И эта беспечность поддерживалась тем, что тогда (да и теперь это еще — правило) студенты в огромном большинстве были обеспеченный народ.
Вы могли изо дня в день видеть, как студент отправлялся сначала в cremerie, потом в пивную, сидел там до завтрака, а между завтраком и обедом опять пил разные напитки, играл
на бильярде, в домино или в карты, целыми
часами сидел у кафе
на тротуаре с газетой или в болтовне с товарищами и женщинами. После обеда он шел
на бал к Бюллье, как кратко называли прежнюю"Closerie des Lilas", там танцевал и дурачился, а
на ночь отправлялся с своей"подругой"к себе в отельчик или к этой подруге.
"Работоспособностью"он обладал изумительной, начинал работать с шести
часов утра, своими сотрудниками помыкал, как приказчиками, беспрестанно меняя их, участвовал, кроме того, в разных акционерных предприятиях, играл
на бирже, имел в Париже несколько доходных домов, в том числе и тот, где я с 1868 года стал жить, в rue Lepelletier около Старой Оперы. И от хозяйки моего отельчика я слыхал не раз, что"Ie grand Emile" — большой кулак в денежных расчетах.
На галерее я ни разу не сидел, а попадал прямо в залу, где, как известно, депутаты сидят
на скамейках без пюпитров или врассыпную, где придется. Мне могут, пожалуй, и не поверить, если я скажу, что раз в один из самых интересных вечеров и уже в очень поздний
час я сидел в двух шагах от тогдашнего первого министра Дизраэли, который тогда еще не носил титула лорда Биконсфильда. Против скамейки министров сидел лидер оппозиции Гладстон, тогда еще свежий старик, неизменно серьезный и внушительный.
Ночной бульварный Париж тоже не отличался чистотой нравов, но при Второй империи женщины сидели по кафе, а те, которые ходили вверх и вниз по бульвару, находились все-таки под полицейским наблюдением, и до очень поздних
часов ночи вы если и делались предметом приставаний и зазываний, то все-таки не так открыто и назойливо, как
на Regent Street или Piccadilly-Circus Лондона, где вас сразу поражали с 9
часов вечера до
часу ночи (когда разом все кабаки, пивные и кафе запираются) эти волны женщин, густо запружающих тротуары и стоящих
на перекрестках целыми кучками, точно
на какой-то бирже.
А кутить за городом, в Ричмонде и других местах, объедаться и напиваться
на бесконечных обедах в воскресенье — это можно! И я помню, как
на таком загородном пикнике (куда я был приглашен) за столом сидели три
часа, подавали, между прочим, до шести рыб и по крайней мере до двенадцати сортов разных вин!
Мы с Д-вым фланировали по Парижу в самый день 15 августа, то есть в именины императора, смешивались с толпою
на Place de la Concorde, в Tuileries и в Елисейских полях вплоть до ночных
часов, когда загорелись огни иллюминации.
От 9 до 10
часов Вена ужинает по ресторанам и пивным, а позднее отправляется
на публичные балы и маскарады, во время «фашинга», то есть венского карнавала.
Это самое легкое и заразное"прожигание"жизни, какое только можно себе вообразить. В Париже одни завзятые вивёры, живущие
на ренту, проводят весь день в ничего неделанье, а в Вене и деловой народ много-много —
часа четыре, с 9
часов до обеда, уделяет труду, а остальное время
на"прожигание"жизни.
Тогда, сорок лет назад, даже в развале фашинга если вы положили себе с утра бумажку в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних
часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И
на русские деньги ваш день (вместе с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Вечер закончился тем, что в
час нашего вечернего чая подали пиво в изящных стаканах и Дюма стал расхваливать этот"напиток богов". Пиво было венское, которое победило парижан
на выставке 1867 года — так называемое дрейеровское"Le Gerbier". А мюнхенское захватило кафе и пивные бульваров уже позднее, в 80-х и особенно в 90-х годах.
Первые две недели не было еще политической тревоги. Я сошелся с петербургским французом, учителем одной частной гимназии
на Васильевском острову, и проводил с ним
часы прогулок в приятных разговорах; в жаркие
часы писал роман.
Но еще гораздо раньше того (то есть в 1900 году) почему-то и в заграничной Польше уже знали, как я отношусь к польской нации. И когда я по дороге в Вену заехал вместе с драматургом Залесским в Краков
на первое представление его комедии, то
на другой же день в газете"
Час"(обыкновенно враждебно настроенной к России) появилось известие о моем приезде, и я назван"известный другпольского народа".
Жуковский прибежал ко мне в гостиницу (я останавливался в Hotel du Russie), и у нас сразу завязалась одна из тех бесконечных бесед,
на какие способны только русские. Пролетело два, три, четыре
часа. Отворяется дверь салона, и показывается женская фигура: это была жена милейшего Владимира Ивановича, все такого же молодого, пылкого и неистощимого в рассказах и длинных отступлениях.
Я ее успокоил; она вскоре удалилась, а наша беседа протянулась еще
на добрый
час.
Неточные совпадения
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит
час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Она любила
на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда
на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, // В привычный
час пробуждена // Вставала при свечах она.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж
час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Но мы, ребята без печали, // Среди заботливых купцов, // Мы только устриц ожидали // От цареградских берегов. // Что устрицы? пришли! О радость! // Летит обжорливая младость // Глотать из раковин морских // Затворниц жирных и живых, // Слегка обрызнутых лимоном. // Шум, споры — легкое вино // Из погребов принесено //
На стол услужливым Отоном; //
Часы летят, а грозный счет // Меж тем невидимо растет.