Неточные совпадения
Нисколько не анекдот то, что Камбек, профессор римского права, коверкал русские
слова, попадая
на скандальные созвучия, а Фогель лекцию о неумышленных убийствах с смехотворным акцентом неизменно начинал такой тирадой: „Ешели кдо-то фистрэляет
на бупличном месте з пулею и упьет трухаго“.
Типичным образцом этих подневольных защитников родины, носивших
на сером картузе крест с
словами „за веру и царя“, был для меня денщик отца из государственных крестьян (однодворцев, по тамошнему прозвищу) Чесноков.
Здесь в каких-нибудь два полугодия они сильно отшлифовались, носили франтоватые мундиры и треуголки, сделались меломанами и даже любителями балета."Казэнными", с особым произношением этого
слова, их уже нельзя было называть, так как в Петербурге они жили не в казенном здании, а
на квартирах и пользовались только стипендиями.
Немецкие бурши посадили нас
на"Verruf"(по-студенчески есть
слово более беспощадное и циническое), и в таком положении мы все дожили до выхода из университета.
А у них
на попойках
слово «Gelehrter», ученый, было шутливо-оскорбительным прозвищем, за которое вызывали
на пивную дуэль.
И что же? За всю мою выучку в корпорации и позднее, когда я видался с буршами, я никогда не слыхал ни единого
слова на эту тему, — такова была их отчужденность от всего того, что уже назрело в России.
В это время он ушел в предшественников Шекспира, в изучение этюдов Тэна о староанглийском театре. И я стал упрашивать его разработать эту тему, остановившись
на самом крупном из предтеч Шекспира — Кристофере Марло. Язык автора мы и очищали целую почти зиму от чересчур нерусских особенностей. Эту статью я повез в Петербург уже как автор первой моей комедии и был особенно рад, что мне удалось поместить ее в"Русском
слове".
Словом, я сжег свои корабли"бывшего"химика и студента медицины, не чувствуя призвания быть практическим врачом или готовиться к научной медицинской карьере. И перед самым новым 1861 годом я переехал в Петербург, изготовив себе в Дерпте и гардероб"штатского"молодого человека.
На все это у меня хватило средств. Жить я уже сладился с одним приятелем и выехал к нему
на квартиру, где мы и прожили весь зимний сезон.
Вейнберга я в эту зиму 1860–1861 года (или в следующую) видел актером всего один раз, в пьесе"
Слово и дело"
на любительском спектакле, в какой-то частной театральной зале.
Словом, никто уже в писательском мире — и тогда, и позднее, за целых сорок лет — не имел такого «акцента», как Писемский, и только в последние годы Максим Горький не освободился от своего говора
на «он», совершенно в таком роде, как говорят у нас в Нижнем мастеровые, мещане, мелкие лавочники, семинаристы.
Словом, готовился я с полной уверенностью в успехе и даже"с прохладой", в первые недели Великого поста продолжал выезжать по вечерам; бывал в концертах и
на живых картинах.
На дальнейших репетициях я не произносил ни одного
слова, и"премьер"вел себя так, точно будто никакого автора тут и не сидит. Репетировал он кое-как, без игры; и сыграл по-своему хорошо, но не"Однодворца", а просто бывшего управителя, по трафарету.
Ничего такого я еще ни
на русских, ни
на иностранных сценах не видал и не слыхал. Это было идеальное и простое, правдивое, совершенно реальное и свое, родное, олицетворение того, что тогда литературная критика любила выражать
словом «непосредственность».
Словом, труппа сделала для меня все, что только было в ее средствах. Но постановка, то есть все, зависевшее от начальства, от конторы, — было настолько скудно (особенно
на теперешний аршин), что, например, актеру Рассказову для полной офицерской формы с каской, темляком и эполетами выдали из конторы одиннадцать рублей. Самарин ездил к своему приятелю, хозяину магазина офицерских вещей Живаго, просил его сделать скидку побольше с цены каски; мундира нового не дали, а приказано было перешить из старого.
Да я и сам хорошенько не представлял себе, от какой собственно болезни моя Верочка ушла из жизни
на сцене — от аневризма или от какого острого воспалительного недуга. Мне дороги были те
слова, с какими она уходила из жизни, и Познякова произносила их так, что вряд ли хоть один зритель в зале Малого театра не был глубоко растроган.
Все возрастающая распря между"отцами"и"детьми"ждала момента, когда художник такого таланта, как Тургенев, скажет свое
слово на эту первенствующую тему.
В"Библиотеке"он писал письма
на художественные темы; не только о театре, но и по вопросам искусства. В работе он был ленивенек, и его надо было подталкивать; но в нем дорог был его искренний интерес к миру изящного
слова, какого я не видал в такой степени в его сверстниках.
Тон за этими понедельниками отличался крайней бесцеремонностью по части анекдотов и острот. Мать его не присутствовала
на них, а сидела в своей комнатке. Раз в присутствии известной актрисы"Одеона"Жанны Эслер, очень порядочной женщины, один романист, рассказывая скабрезный анекдот, стал употреблять такие цинические
слова, что я, сидевший рядом с этой артисткой, решительно не знал, куда мне деваться.
Когда кебмен предлагал нам прокатиться и, указывая
на свою лошадь, говорит"Хорошая лошадь, сэр!", то
слово horseвыходит у него орс, а не хорс.
С образованными англичанами другая беда — их скороговорка (она еще сильнее у барынь и барышень) и глотание согласных и целых
слов. Вас они понимают больше, чем вы их. Но у тех, кто хоть немножко маракует по-французски, страсть говорить с иностранцами непременно
на этом языке. Для меня это до сих пор великое мучение.
Манера англичан и англичанок мямлить и искать
слов может
на нервного человека действовать прямо убийственно. Но все-таки в три недели, проведенные мною в постоянной беготне и разъездах по Лондону, я значительно наладил свое ухо. С уха и должен каждый приступающий к изучению английского начинать и проходить сейчас же через чисто практическую школу.
Меня опять потянуло в Лондон. И
на этот раз я собрался туда
на целый"season" — в тамошнем значении
слова, то есть с мая по вторую половину августа.
И вот, когда мне пришлось, говоря о русской молодежи 60-х годов, привести собственные
слова из статьи моей в"Библиотеке"""День"о молодом поколении"(где я выступал против Ивана Аксакова), я, работая в читальне Британского музея, затребовал тот журнал, где напечатана статья, и
на мою фамилию Боборыкин, с инициалами П.Д., нашел в рукописном тогда каталоге перечень всего, что я напечатал в"Библиотеке".
Но свобода
слова на подмостках, даже для серьезных пьес, до сих пор в Лондоне напоминает наши дореформенные порядки.
Так, по крайней мере, чувствовали и рассуждали все защитники британского status quo, все поклонники идолища,
на котором написаны были три
слова:"Королева, представители и народ".
У меня в моем отельчике хозяйка передала мне карточку и с особой интонацией прибавила, что у меня был"сам Александр Дюма", очень пожалел, что я не в Париже, и написал мне
на карточке несколько
слов. И действительно, Дюма благодарил меня за что-то, просил бывать у него и напомнил, что его жена — моя соотечественница.
На фронтоне, под фризом, стояло собственно
слово «Conversations hause».
Голоса такие, как у Бакунина, встречаются только среди русских: жирный басок, с раскатистой дикцией, легкой одышкой и чрезвычайно значительным и вкусным произношением отдельных
слов на всех языках, какими он владел.
И Стракош, и другие знатоки декламации и дикции немецкой школы держались все-таки условного тона, особенно в пьесах"героического"репертуара, в стихотворных драмах и комедиях — с певучестью и постоянным попиранием
на отдельные
слова, возгласы и даже целые тирады.
Но самая
на первых порах жуткая операция была — обволакивание вас в постели ранним утром холодной простыней. Верзила-швейцарец входил к вам с
словами:"Доброе утро, хорошо ли вам спалось?" — и безжалостно начинал погружать вас в этот холодный и мокрый саван. Но через пять минут вы начинали чувствовать приятную теплоту, и когда вас спускали вниз, в отделение гидротерапии,
на руках, вы бывали уж в транспирации и вас окачивали опять холодной водой.
И в эти тяжкие дни Огарева не раз сказала мне про Тургенева то, что я уже приводил в печати, как она просила его остаться хоть еще сутки, чтобы выждать кризис, но он заторопился в Баден, а между тем ездил
на казнь Тропмана. Это и меня очень покоробило, и я не счел нужным умолчать об этом, что, может быть, мне и пеняли. Но я до сих пор помню
слова подруги Герцена...
Когда я гостил у отца в усадьбе и собирался
на Липецкие воды, он, развернув новый номер"Искры", где была моя карикатура, передал мне его со
словами...
Над членами Коммуны происходил тогда суд в Версальском военном суде. Я туда ездил и был
на знаменитом заседании, когда один из вожаков Коммуны был приговорен к расстрелянию за одну записку
на клочке бумаги, где стояли
слова:"Flambez finances". Это значило:"Подожгите здание министерства финансов".
Никогда не забуду я физии и всей повадки того майорины, который исполнял роль прокурора
на том заседании, когда он требовал смерти того, кто написал два
слова на клочке бумаги:"Flambez finances!"
На Александре Ивановиче, как известно, житье за границей больше всего отлиняло в его стиле в виде частого употребления не совсем русских оборотов и иностранных
слов, которые он переделывал
на свой лад.
В первый раз это случилось в кабинете Я.П.Полонского, тогда одного из редакторов кушелевского журнала"Русское
слово". К нему я попал с рукописью моей первой комедии"Фразеры", которая как раз и погибла в редакции этого журнала и не появлялась никогда ни
на сцене, ни в печати.
На сцену ее не пустила театральная цензура.
У Полонского я и нашел Михайлова и в первый раз в жизни мог поближе разглядеть его, слышать его голос и манеру вести разговор.
На мои
слова, что я и раньше видал его, Полонский (они были
на"ты") воскликнул...
В лице только что скончавшегося П.Д.Боборыкина исчезла видная фигура, вносившая оживление во всякую среду, в которой она вращалась; исчез европеец не только по манерам, привычкам, образованности и близкому знакомству с заграничной жизнью,
на которую он смотрел без рабского перед нею восхищения, но европеец в лучшем смысле
слова, служивший всю жизнь высшим идеалам общечеловеческой культуры, без национальной, племенной и религиозной исключительности.
На могиле его в Ментоне, вдали от родины, которую он знал и любил, следует написать одно
слово — "Литератор", так как он был у нас один из немногих писателей, который, несмотря
на житейские испытания, умел отвоевать себе полную независимость от всякого служебного заработка.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни
слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, //
Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили
на язык, // От коих я теперь отвык.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким
словом, то крестом, // То вопросительным крючком.