Неточные совпадения
Вместе со многими моими товарищами-дворянами, детьми местных помещиков и крупных чиновников, я был, в
полном смысле, питомец министерства «народного просвещения», за ученье которого заплатили те же тридцать пять рублей за семилетний курс, как и за сына какой-нибудь торговки
на Нижнем базаре или мелкого портного.
Сохранилось все это у Садовского и даже достигло
полной виртуозности и позднее, как, например, в роли Расплюева… Одно его появление и первый вздох уже настраивали всю залу
на особый комический лад.
"Академическая Мусса"объединяла профессоров со студентами, и студенты были в ней главные хозяева и распорядители. Представительство было по корпорациям. Я тогда уже ушел из бурсацкой жизни, но и как"дикий"имел право сделаться членом Муссы. Но что-то она меня не привлекла. А вскоре все"рутенисты"должны были выйти из нее в
полном составе после того, как немцы посадили и их и нас
на"ферруф".
И вообще он был самый яркий ипохондрик (недаром он написал комедию под таким заглавием) из всего своего литературного поколения, присоединяя сюда и писателей постарше: Анненкова, Боткина, а в особенности Тургенева, который тоже был мнителен, а холеры боялся до
полного малодушия. Чуть что — Писемский валялся
на диване, охал, ставил горчичники, принимал лекарство и с своим костромским акцентом взвывал...
Кто бы подумал тогда, глядя
на этого бойкого и крепкого гимназиста, что он кончит душевной болезнью после смерти отца, и в такой длительной форме
полного распадения личности?
Он был актер"старой"школы, но какой? Не ходульной, а тонкой, правдивой, какая нужна для высокой комедии. Когда-то первый любовник в светских ролях, Сосницкий служил даже моделью для петербургских фешенеблей, а потом перешел
на крупные роли в комедии и мог с
полным правом считаться конкурентом М.С.Щепкина, своего старшего соратника по сцене.
Словом, готовился я с
полной уверенностью в успехе и даже"с прохладой", в первые недели Великого поста продолжал выезжать по вечерам; бывал в концертах и
на живых картинах.
Крепостное право было в
полном разгаре
на всем протяжении моих детских и юношеских лет — вплоть до акта эмансипации в начале 1861 года.
Как все это вместе было мило, просто, молодо, трепетно! И обстановка залы, и публика, и угощение чаем нас с Самариным, и
полная безыскусственность самого зрелища. Ни декораций, ни костюмов, голые стены, диван, два стула, столы. Точно в шекспировское время, когда
на сцену ставили шест с надписью:"это — море"или"это — сад".
Тогда она была в
полном расцвете своего разнообразного таланта. Для характерных женских лиц у нас не было ни
на одной столичной сцене более крупной артистки. Старожилы Москвы, любящие прошлое Малого театра, до сих пор с восхищением говорят о том, как покойница Е.И.Васильева играла гувернантку в"Однодворце".
Словом, труппа сделала для меня все, что только было в ее средствах. Но постановка, то есть все, зависевшее от начальства, от конторы, — было настолько скудно (особенно
на теперешний аршин), что, например, актеру Рассказову для
полной офицерской формы с каской, темляком и эполетами выдали из конторы одиннадцать рублей. Самарин ездил к своему приятелю, хозяину магазина офицерских вещей Живаго, просил его сделать скидку побольше с цены каски; мундира нового не дали, а приказано было перешить из старого.
— Сегодня я
полным ходом не пущу, а то, пожалуй, завтра
на спектакле и пороху не хватит.
Возвращаясь к театральным сезонам, которые я проводил в Петербурге до моего редакторства, нельзя было не остановиться
на авторе"Свадьбы Кречинского"и не напомнить, что он после такого крупного успеха должен был — не по своей вине — отойти от театра. Его"Дело"могло быть тогда и напечатано только за границей в
полном виде.
Он же нес
на себе и обузу ликвидации в 1865 году и позднее, вплоть до конца 1886 года. Я выдал ему
полную доверенность, и много векселей, счетов, расписок были им подписаны без моего ведома. Но я никогда не сомневался в его честности. И было бы с моей стороны невеликодушно и непорядочно теперь, задним числом, в чем-либо пенять ему.
И мы в редакции решили так, что я уеду недель
на шесть в Нижний и там, живя у сестры в
полной тишине и свободный от всяких тревог, напишу целую часть того романа, который должен был появляться с января 1865 года. Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным движением, и я его назвал"Земские силы".
И сам он представлял собою в
полном смысле литературного пролетария и притом с особенной горечью и жалобами
на свою горькую долю.
Опытный парижанин Вырубов уверял меня, что в Париже, устроившись в Латинском квартале, я могу жить очень сносно
на каких-нибудь двести пятьдесят франков; а это составляло только около семидесяти рублей по тогдашнему курсу. Меня совсем не пугал такой бюджет. Я с
полной решимостью и даже с внутренним удовольствием переходил с ежегодного расхода тысячи в четыре рублей
на расходы в каких-нибудь восемьсот рублей, а может быть, и меньше.
На завтраках у него я не видал тогдашних"тузов"репертуара и даже театральной критики. Кое-кто из романистов, несколько педагогов и журналистов, изредка актриса или крупный актер, вроде, например, Го, тогда уже в
полном блеске своего таланта. Он был с ним
на"ты".
Ренан, когда я много лет спустя попал в эту самую аудиторию
на его лекции, разбирал какие-то спорные пункты библейской экзегетики и полемизировал с немецкими учеными. Он ходил вдоль стола, около которого сидели слушатели и слушательницы, и, с книжкой в руках, горячился, высокими нотами, похожий
на жирненького аббата, со своим
полным лицом и кругленьким брюшком.
Аудитория Тэна, где огромное большинство составляли ученики школы, была, конечно, не
на высоте
полного понимания своего лектора.
Поражало всякого иностранца то, что Шекспир находился тогда в
полном забросе. В течение всего сезона при мне едва ли не
на одном лишь театре (да и то третьестепенном) шел"Король Джон". Уже позднее Эрвинг стал много играть Шекспира.
Тогда можно было в Вене иметь квартиру в две комнаты в центре города за какие-нибудь двадцать гульденов, что
на русские деньги не составляло и
полных пятнадцати рублей. И вся программа венской жизни приезжего писателя, желающего изучать город и для себя самого, и как газетный корреспондент, складывалась легко, удобно, не требуя никаких особенных усилий, хлопот, рекомендаций.
В этой веселящейся Вене состояли как бы
на равных правах и оперетка, и даже такие театры, как"Ander Wien"и"Karl-Theatep, и театр в Josephenstrasse, и Promenade концерты, и все увеселения в Пратере, тогда, в сентябре, бывшие еще в
полном ходу.
У французских писателей, особенно если они добились известности, всегда найдете вы больше писательской исключительности и самопоглощения своим писательским"я". С кем я ни беседовал из них
на моем веку, мне бросалось в глаза их
полное почти равнодушие ко всему, что не их дело, их имя, их писательские успехи.
На это я скажу раз навсегда (и для всего последующего в моих воспоминаниях), что я ставлю выше всего
полную правдивость в передаче того, как я находил известное лицо при личном знакомстве, совершенно забывая о том, как оно относилось лично ко мне.
Если б он или кто другой
на его месте обошелся со мною невнимательно или некрасиво, это не помешало бы мне оценить его с
полной правдивостью.
Испания! До сих пор эта страна остается в моей памяти как яркая страница настоящей молодости. Мне тогда еще не было
полных 29 лет. И я искренно упрекаю себя в настоящий момент за то, что я не то что вычеркнул ее из своей памяти, а не настолько сильно влекся к ней, чтобы еще раз и
на более долгий срок пожить в ней.
Мой роман"
На суд", писанный отчасти и в Мадриде, не мог не пострадать от моих переездов. В моей келье Альбисбрунна писалось совсем иначе, хотя и"с прохладцей". Но легче дышалось от чувства
полной свободы от всякой обязательной беготни, да еще в африканскую жару.
Я стал ему возражать, ставя вопрос так, что, каким бы
на оценку тогдашней эмиграции ни оказался Александр Иванович, все-таки эти господа и он — величины несоизмеримые и можно многое простить ему в личных недостатках за то, что он сделал для того движения, без которого и его тогдашние обличители из эмиграции пребывали бы в обывательском равнодушии к судьбам родины и
полной безвестности.
Наташа тогда еще мало участвовала в общих беседах, больше молчала, но впоследствии, когда мне приводилось видеться с нею уже после смерти А. И., в ней я находил и его духовную дочь,
полную сознания — какого отца она потеряла. И чертами лица она всего больше походила
на него.
Как это часто бывает, в Герцене человек, быть может, в некоторых смыслах стоял не
на одной высоте с талантом, умом и идеями. Ведь то же можно сказать о таком его современнике, как Виктор Гюго и в
полной мере о Тургеневе. И в эти последние месяцы его жизни у него не было и никакой подходящей среды, того «ambiente», как говорят итальянцы, которая выставляла бы его, как фигуру во весь рост, ставила его в
полное, яркое освещение.
Оперетка к той зиме обновилась музыкой Штрауса, который вошел в
полное обладание своего таланта и сделался из бального композитора настоящим"maestro"для оперетки, стоящей даже
на рубеже комической оперы. Такие его вещи, как"Летучая мышь"и"Цыганский барон", и рядом с вещами Оффенбаха представляют собою и бытовую и музыкальную ценность.
Если б тогда он подольше остался и я видался бы с ним чаще один
на один, наверно, я бы вызвал его
на такие разговоры, в которых он бы высказывался гораздо
полнев. Но наши беседы бывали неизменно в обществе его маленькой свиты. Мы шли обыкновенно в"Тиргартен", гуляли там, возвращались
на Linden и доводили Ивана Александровича до его Britisch Ноtеl'я.
У нас начались с ним долгие холостые беседы о разных эпизодах жизни, где он с
полной искренностью вводил меня и в интимные стороны своего недавнего прошлого. Разговоры эти происходили
на его холостой квартире, после чего он меня водил по Варшаве и знакомил меня с ее нравами.
Один в этом списке Л.Н.Толстой кончил дни свои
на родине и никогда не покидал ее как изгнанник. Но разве он также не был"нелегальным"человеком в
полной мере? И если его не судили и не сослали без суда, то потому только, что власть боялась его популярности и прямо не преследовала его, но все-таки он умер официально отлученным от государственно-полицейской православной церкви.
На всем моем долгом веку я не встречал русского эмигранта, который по прошествии более двадцати лет жизни
на чужбине (и так
полной всяких испытаний и воздействий окружающей среды) остался бы столь ярким образцом московской интеллигенции 30-х годов
на барско-бытовой почве.
Лозаннский, уже пожилой эмигрант, жил в мансарде; потерял надежду вернуться
на родину и переживал уже
полную"резиньяцию", помирился с горькой участью изгнанника, который испытывал падение своих молодых грез и долгих упований. Но другой, в Женеве, из земских деятелей, оставался все таким же оптимистом.
На прощанье он мне говорил, пожимая мне руку, с блеском в глазах...
На могиле его в Ментоне, вдали от родины, которую он знал и любил, следует написать одно слово — "Литератор", так как он был у нас один из немногих писателей, который, несмотря
на житейские испытания, умел отвоевать себе
полную независимость от всякого служебного заработка.
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня не знают… // Взгляну
на дом,
на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья
полный взор… // И входит
на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. //
На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
С душою,
полной сожалений, // И опершися
на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова
полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь
на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце,
полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он
на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли дня?..» // И,
полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.