Неточные совпадения
Это несомненно! Мы подросли в уважении к идее университетской
науки, приобрели склонность к чтению, уходили внутренним чувством
и воображением в разные сферы
и чужой
и своей
жизни, исторической
и современной. В нас поощряли интерес к искусству, хотя бы
и в форме дилетантских склонностей, к рисованию, к музыке. Мы рано полюбили
и театр.
Мы принимали присягу после 19 февраля. Смерть Николая никого из нас не огорчила, но
и никакого ликования я что-то не припомню. Надежд на новые порядки тоже не являлось
и тогда, когда мы вернулись с вакаций.
И в наших мечтах о Дерпте нас манили не более свободная в политическом смысле
жизнь, даже не буршикозные вольности, а возможность учиться не как школьникам, а как настоящим питомцам
науки.
Свидание со своими в Нижнем обошлось более мирно, чем я ожидал. Я не особенно огорчался тем, что к моему переходу в Дерпт относились с некоторым недоумением, если
и не с сильным беспокойством. Довольно было
и того, что помирились с моим решением. Это равнялось признанию права руководить самому своими идеями
и стремлениями, искать лучшего не затем, чтобы беспорядочно"прожигать"
жизнь, а чтобы работать, расширять свой умственный горизонт, увлекаясь
наукой, а не гусарским ментиком.
Но в последние три года, к 1858 году, меня, дерптского студента, стало все сильнее забирать стремление не к научной, а к литературной работе. Пробуждение нашего общества, новые журналы, приподнятый интерес к художественному изображению русской
жизни, наплыв освобождающих идей во всех смыслах пробудили нечто более трепетное
и теплое, чем чистая или прикладная
наука.
Не отвечаю за всех моих товарищей, но в мою пятилетнюю дерптскую
жизнь этот элемент не входил ни в какой форме.
И такая строгость вовсе не исходила от одного внешнего гнета. Она была скорее в воздухе
и отвечала тому настроению, какое владело мною, особенно в первые четыре семестра, когда я предавался культу чистой
науки и еще мечтал сделать из себя ученого.
Германия, ее университетская
наука и"академические"сферы укрепили в нем его ненасытную, но неупорядоченную любознательность
и слабость ко всему традиционному складу немецкой студенческой
жизни, хотя он по своей болезненности, (настоящей или мнимой) не мог, вероятно,
и в юности быть кутилой.
Теперь, в заключение этой главы, я отмечу особенно главнейшие моменты того, как будущий писатель складывался во мне в студенческие годы, проведенные в"Ливонских Афинах",
и что поддержало во мне все возраставшее внутреннее влечение к миру художественно воспроизведенной русской
жизни, удаляя меня от мира теоретической
и прикладной
науки.
На побочные
науки были даны другие дни. Обязательным предметом стояла
и русская история. Из нее экзаменовал Павлов (Платон), только что поступивший в Петербургский университет. Более мягкого, деликатного, до слабости снисходительного экзаменатора я не видал во всю мою академическую
жизнь."Бакенбардисты"совсем одолели его.
И он, указывая им на меня, повторял...
"Ребенок"как раз написан был в ту полосу моей интимной
жизни, когда я временно отдавался некоторому «духовному» настроению. Влюбленность
и жизнь в семействе той очень молодой девушки, которая вызвала во мне более головное, чем страстное чувство, настраивали меня в духе резко противоположном тому научному взгляду на человека, его природу
и все мироздание, который вырабатывался у меня в Дерпте за пять лет изучения естественных
наук и медицины.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если
наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Неточные совпадения
Меж ими всё рождало споры //
И к размышлению влекло: // Племен минувших договоры, // Плоды
наук, добро
и зло, //
И предрассудки вековые, //
И гроба тайны роковые, // Судьба
и жизнь в свою чреду, — // Всё подвергалось их суду. // Поэт в жару своих суждений // Читал, забывшись, между тем // Отрывки северных поэм, //
И снисходительный Евгений, // Хоть их не много понимал, // Прилежно юноше внимал.
Учителей у него было немного: большую часть
наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу
науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна,
наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку
наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Видна была
и логическая связь,
и следованье за новыми открытиями, но увы! не было только
жизни в самой
науке.
Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет
и пружины общества, я стал искусен в
науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался.
Тут вся их
жизнь и наука, тут все их скорби
и радости: оттого они
и гонят от себя всякую другую заботу
и печаль
и не знают других радостей;
жизнь их кишела исключительно этими коренными
и неизбежными событиями, которые
и задавали бесконечную пищу их уму
и сердцу.