Неточные совпадения
Сестра моя — мы с ней
были в разлуке больше восьми лет — выходила из Екатерининского института в Петербурге. Брать ее из института поехала туда тетка, старшая сестра моей
матери.
С Сабуровой (
мать петербургской актрисы) ушли особенная своеобразность, прекрасная московская дикция, комизм без шаржа и значительность всего пошиба игры. Одинаково хороша
была она и в московской старой барыне (из «Горя от ума»), и в жене трактирщика Маломальского.
Думаю, что главное русло русской культурной жизни, когда время подошло к 60-м годам,
было полно молодыми женщинами или зрелыми девушками этого именно этическо-социального типа. История показала, что они, как сестры, жены и потом
матери двух поколений, не помешали русскому обществу идти вперед.
В моей тетке (со стороны
матери) я находил всегда чуткую душу, необычайно добрую, развитую, начитанную, с трогательной любовью к своей больной сестре, моей
матери, и к брату Николаю, особенно с той минуты, как он
был сослан в Сибирь по делу Петрашевского.
И тут окончательно я выбрал себе не просто факультет, а «разряд», о котором в гимназии не имел понятия. Моя
мать, узнав, что я подал прошение о поступлении в «камералисты», почему-то не
была довольна, видя в этом неодобрительную изменчивость. Хотел
быть юристом, а попал на какие-то «камералы», о которых у нас дома никто, кажется, не имел вполне ясного представления.
Самая выпивка
была вставлена в рамки с известным обрядом, хотя я и нашел в"Рутении"двух-трех
матерых студентов-"филистров"(отслушавших лекции) — настоящих алкоголиков.
Теперь остановлюсь на том, что Дерпт мог дать студенту вообще — и немцу или онемеченному чухонцу, и русскому; и такому, кто поступил прямо в этот университет, и такому, как я, который приехал уже"
матерым"русским студентом, хотя и из провинции, но с определенными и притом высшими запросами. Тогда Дерпт еще сохранял свою областную самостоятельность. Он
был немецкий, предназначен для остзейцев, а не для русских, которые составляли в нем ничтожный процент.
Его жена, графиня Софья Михайловна,
была для всего нашего кружка гораздо привлекательнее графа. Но первое время она казалась чопорной и даже странной, с особым тоном, жестами и говором немного на иностранный лад. Но она
была — в ее поколении — одна из самых милых женщин, каких я встречал среди наших барынь света и придворных сфер; а ее
мать вышла из семьи герцогов Биронов, и воспитывали ее вместе с ее сестрой Веневитиновой чрезвычайно строго.
Тогда графиня уже
была матерью целой вереницы детей, и старшая дочь (теперь Е.В.Сабурова) еще ходила в коротких платьях и носила прозвище Булки, каким окрестил ее когда-то Гоголь.
И действительно, я написал целых четыре пьесы, из которых три
были драмы и одна веселая, сатирическая комедия. Из них драма"Старое зло"
была принята Писемским; а драму"
Мать"я напечатал четыре года спустя уже в своем журнале «Библиотека для чтения», под псевдонимом; а из комедии появилось только новое действие, в виде «сцен», в журнале «Век» с сохранением первоначального заглавия «Наши знакомцы».
Из легкой комедии"Наши знакомцы"только один первый акт
был напечатан в журнале"Век"; другая вещь — "Старое зло" — целиком в"Библиотеке для чтения", дана потом в Москве в Малом театре, в несколько измененном виде и под другим заглавием — "Большие хоромы"; одна драма так и осталась в рукописи — "Доезжачий", а другую под псевдонимом я напечатал, уже
будучи редактором"Библиотеки для чтения", под заглавием"
Мать".
Мое юношеское любовное увлечение оставалось в неопределенном status quo. Ему сочувствовала
мать той еще очень молодой девушки, но от отца все скрывали. Семейство это уехало за границу. Мы нередко переписывались с согласия
матери; но ничто еще не
было выяснено. Два-три года мне нужно
было иметь перед собою, чтобы стать на ноги, найти заработок и какое-нибудь"положение". Даже и тогда дело не обошлось бы без борьбы с отцом этой девушки, которой тогда шел всего еще шестнадцатый год.
И вот я еще при жизни отца и
матери — состоятельный человек. Выходило нечто прямо благоприятное не только в том смысле, что можно
будет остаться навсегда свободным писателем, но и для осуществления мечты о браке по любви.
И
мать долгие годы
была его пестуном.
Сонечка Боборыкина считалась красавицей. Когда она
была еще в Екатерининском институте и я навещал ее студентом, моя
мать сильно побаивалась, чтобы я со временем не женился на ней. До этого не дошло, и когда я нашел ее в доме Бутовских роскошной девицей, собирающейся замуж, у нас установились с ней чисто приятельские отношения. Я не
был уже влюблен в нее, а она имела со мной всегда шутливый тон и давала мне всякие юмористические прозвища.
Если я легкомысленно пустился на этой"галере"в широкое море, то и
был примерно наказан. И отец мой
был вправе попенять мне за то, что он еще в 1862 году предлагал мне на выкупную ссуду поднять его хозяйство и вести его сообща.
Мать моя не отговаривала меня, не желая обрезывать мне крылья, и даже не хотела, чтобы я оставался при ней в провинции.
Он
был тогда красивый юноша, студент, пострадавший за какую-то студенческую историю. Кажется, он так и не кончил курса из-за этого. Он жил в Петербурге, но часто гостил у своей родной сестры, бывшей замужем за Гурко, впоследствии фельдмаршалом, а тогда эскадронным или полковым командиром гусарского полка.
Мать его проживала тогда за границей, в Париже, и сделалась моей постоянной сотрудницей по иностранной литературе.
У меня с детства
была некоторая связь и с фамилией Урусовых. Его родной дядя, князь М.А.Урусов,
был долго у нас в Нижнем губернатором. С его сыновьями я танцевал мальчиком на детских балах, а потом, студентом, и с их
матерью.
Тогда, то
есть в первую половину 60-х годов, он представлял из себя молодого барича благообразной наружности и внешнего изящества, с манерами и тоном благовоспитанного рантье. Он и
был им, жил при
матери в собственном доме (в Почтамтской), где я у него и бывал и где впервые нашел у него молодого морского мичмана, его родственника (это
был Станюкович), вряд ли даже где числился на службе, усердно посещал театры и переделывал французские пьесы.
Мать моего жизнерадостного парижанина
была полная, рыхлая, нервная и добродушная особа, вдова, живущая постоянно в своей усадьбе, в просторном, несколько запущенном доме и таком же запущенном саде. Всем гостям ее сына нашлось помещение в доме и флигеле. Сейчас же мы вошли в весь домашний обиход, в жизнь их прислуги, в нравы соседней деревни.
Его не
было дома, когда я поднялся к нему на его вышку. Меня приняла старушка, которую я сначала принял за прислугу. Сколько помню, это
была его тетка. Не знаю, жива ли
была в то время его
мать. Отец жил в Ницце, где занимался торговлей вином и оливковым маслом, и пережил сына. Он
был жив еще к тем годам, когда я стал проводить зимы на Французской Ривьере.
Это
был принц Валлийский, впоследствии король Эдуард VII, которого
мать послала присутствовать вместо себя при чтении ее ответа на адрес Нижней палаты.
Лиза не
была похожа ни на своего официального отца Огарева, ни на настоящего — Герцена, ни на
мать ее.
Я не видал ее взрослой девушкой и не могу сказать — что из нее вышло, но знаю от многих, в том числе и от Тургенева, что вышло что-то весьма малоуравновешенное. И неудачная любовь, вместе с сознанием, что она ничего хорошо не знает и ни к чему не подготовлена,
были, вероятно, мотивами ее самоубийства, навеявшего мне рассказ"По-русски"в виде дневника
матери.
Один только у меня остался старый друг — княгиня М.Н.Дондукова,
мать той девушки, на которой я, еще студентом, мечтал жениться. Она давно уже
была замужем и
мать девочки. Муж ее жил долго и умер недавно — очень видным земским и думским деятелем. Он
был лет на пять — на шесть моложе меня.
Прежние мои родственные и дружеские связи свелись к моим давнишним отношениям к семейству Дондуковых. Та девушка, которую я готовил себе в невесты, давно уже
была замужем за графом Гейденом, с которым я прожил две зимы в одной квартире, в 1861–1862 и 1862–1863 годах. Ее брат тоже
был уже отец семейства. Их
мать, полюбившая меня, как сына, жила в доме дочери, и эти два дома
были единственными, где я бывал запросто. Кузина моя Сонечка Баратынская уже лежала на одном из петербургских кладбищ.
Точно какая фея послала мне Лизу, когда я, приехав в Женеву, отыскивал их квартиру. Она возвращалась из школы с ученической сумкой за плечами и привела меня к своей
матери, где я и отобедал. С ее
матерью у меня в Париже сложились весьма ровные, но суховатые отношения. Я здесь не стану вдаваться в разбор ее личности; но она всегда при жизни Герцена держала себя с тактом в семье, где
были его взрослые дочери, и женой она себя не выставляла.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.