Неточные совпадения
Такой режим совсем не говорил о временах запрета, лежавшего на умственной жизни. Напротив! Да и разговоры, к которым я прислушивался у больших, вовсе не запугивали и не отталкивали своим тоном и содержанием. Много я из них
узнал положительно интересного. И у всех,
кто был поумнее, и в мужчинах и в женщинах, я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах «Отечественные записки» и «Современник» у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне и тот и другой журналы.
И когда я сидел у Плетнева в его кабинете — она вошла туда и,
узнав,
кто я, стала вспоминать о нашей общей родственнице и потом сейчас же начала говорить мне очень любезные вещи по поводу моей драмы"Ребенок", только что напечатанной в январской книжке"Библиотеки для чтения"за 1861 год.
Отправились мы в университет первого сентября. Мой коллега Калинин слушал всех профессоров, у
кого ему предстояло экзаменоваться; а я почти что никого, и большинство их даже не
знал в лицо, и как раз тех,
кто должен был экзаменовать нас из главных предметов.
Прежде всего я
узнал в калитке стоявшего для наблюдения —
кого же? Моего цензора Нордштрема, в шляпе и шинели, с лицом официального соглядатая. Но ведь он был чиновник Третьего отделения и получил это"особое"поручение, с драматической цензурой имевшее мало общего.
Я и до сих пор не
знаю,
кто автор этой корреспонденции.
Кто интересовался театром,
знал, что он переводчик"Дон-Карлоса"и написал одноактную комедию"Старшая и меньшая"или что-то в этом роде.
Страхова я тогда нигде не встречал и долго не
знал даже —
кто этот Косица. К Федору Достоевскому никакого дела не имел и редакционных сборищ не посещал. В первый раз я увидал его на литературном чтении. Он читал главу из «Мертвого дома», и публика принимала его так же горячо, как и Некрасова.
Вряд ли
кто из моих собратов, начиная с тогдашнего редактора"Библиотеки",
знал подлинную правду о состоянии подписки журнала к февралю 1863 года, не исключая и самого Писемского.
И только что я сделался редактором, как заинтересовался тем,
кто был автор статьи, напечатанной еще при Писемском о Малом театре и г-же Позняковой (по поводу моей драмы"Ребенок"), и когда
узнал, что этот был студент князь Урусов, — сейчас же пригласил его в сотрудники по театру, а потом и по литературно-художественным вопросам.
Те,
кто хорошо
знал Николая Васильевича (как, например, Вейнберг или наш общий приятель проф. И.И.Иванюков), считали его одним из типичнейших представителей полосы 40-50-х годов.
Тогда в"Отечественных записках"Краевского стали появляться в 60-х годах критические заметки (под мужским именем), где разбирались новости журнальной беллетристики, и когда в начале 1863 года появилась рецензия на две первых части моего романа"В путь-дорогу", я стал разыскивать,
кто этот критик, и чрез М. П. Федорова, приятеля сыновей Краевского,
узнал, что это давнишняя сотрудница"Отечественных записок"Н.Д.Хвощинская.
Кто был постоянным корреспондентом от"Санкт-Петербургских ведомостей", я не
знал. Но если б встречал его, то наверно бы заметил. В"Голос"и"Московские ведомости"писал Щербань, давно живший в Париже и даже женатый на француженке. С ним мы познакомились несколько позднее.
Я знавал русских ученых, журналистов, педагогов, которые хорошо
знали по-английски, переводили Шекспира, Байрона, Шелли,
кого угодно и не могли хоть сколько-нибудь сносно произнесть ни одной фразы. Есть даже среди русских интеллигентов в последние годы такие,
кто очень бойко говорит, так же бойко понимает всякого англичанина и все-таки (если они не болтали по-английски в детстве) не могут совладать с неизбежным и вездесущим английским звуком"the", которое у них выходит иногда как"зэ", а иногда как"тцс".
Не
знаю, как теперь, но тогда, то есть сорок один год назад, встречать по дороге крестьян (и старых, и молодых, и мужчин, и женщин) было очень приятно. Всегда они первые вам кланялись и не просто кивали головой, а с приветствием, глядя по времени дня. Случалось нам возвращаться домой, когда совсем ночь. Вам попадается группа крестьян, и только что они вас завидят в темноте, они, не
зная,
кто вы именно, крикнут вам...
Его приятелем был получивший громкую известность студент, выпустивший наделавшую тогда шуму радикальную брошюрку под псевдонимом"Pipe en bois".3Ta"деревянная трубка"очутился в 1870 году личным секретарем Гамбетты в Type, и тогда только я и увидал его в натуральном виде, а живя в Латинском квартале, не
знал,
кто он.
— Я
знаю теперь —
кто вы! (who are you!)
Его уход был огромная потеря для этой первой немецкой сцены.
Кто читал его книгу, посвященную истории Бург-театра, тот
знает, сколько он вложил любви, энергии, знаний и уменья в жизнь его. Характером он отличался стойким, крутоватым; но труппа все-таки любила его и безусловно подчинялась его непререкаемому авторитету.
Я уже
знал это, госпожа Дюма была не
кто иная, как бывшая г-жа Нарышкина, та самая, у которой на вечере, в Москве, был Сухово-Кобылин в ночь убийства француженки на его квартире. После этой истории она уехала за границу, сошлась с Дюма, от которого имела дочь еще до брака, а потом вышла за него замуж.
— Вы
знаете, ее открыл не
кто иной, как я, — добавил он.
Всего чаще мы отправлялись в тот политический клуб, о котором я упомянул выше, я садился на балкон, пил всякие прохладительные (особенно замороженный апельсинный сок — naranjade gelade), смотрел на уличное движение и разговаривал с теми,
кого приводил неутомимый Наке и от
кого мы тут же
узнавали самые свежие новости.
Он очень хвалил ему мои письма и фельетоны в"Санкт-Петербургских ведомостях"и в"Голосе". От
кого он
узнал, что я подписывал свои письма в"Голосе"звериным числом 666, я не
знаю, но некоторые фельетоны появлялись там и с моей полной фамилией.
Мне было лестно это слышать, и я был рад, что дожил до того момента, когда личная встреча с Герценом отвечала уже гораздо более тогдашней моей «платформе», чем это было бы в 1865 году в Женеве. Теперь это не было бы только явлением на поклон знаменитому эмигранту. Да и он уже
знал достаточно,
кто я, и был, как видно, заинтересован тем, что я печатал в русских газетах. На то, чтобы он хорошо был знаком со мною как с беллетристом, я и про себя никакой претензии не заявлял.
Всякий,
кто водился с поляками,
знает, что они умеют помнить добро и благодарность — одно из их коренных свойств.
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда
узнала меж гостей // Того,
кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.