Неточные совпадения
О педелях никто не
имел и понятия, разве по рассказам о дерптских порядках, откуда их, в другие
времена, и заимствовали.
Да и вообще в то
время нигде, ни в каком университете, где я побывал — ни в Казани, ни в Дерпте, ни в Петербурге — не водилось почти того, что теперь стало неизбежной принадлежностью студенческого быта, жизни на благотворительные сборы. Нам и в голову не приходило, что мы потому только, что мы учимся,
имеем как бы какое-то право требовать от общества материальной поддержки.
И разговоров таких у нас никогда не заходило. Не скажу, чтобы и любовные увлечения играли большую роль в тогдашнем студенчестве, во
время моего житья в Казани. Интриги
имел кое-кто; а остальная братия держалась дешевых и довольно нечистоплотных сношений с женщинами. Вообще, сентиментального оттенка в чувствах к другому полу замечалось очень мало. О какой-нибудь роковой истории, вроде самоубийства одного или обоих возлюбленных, никогда и ни от кого я не слыхал.
Сонечка Боборыкина считалась красавицей. Когда она была еще в Екатерининском институте и я навещал ее студентом, моя мать сильно побаивалась, чтобы я со
временем не женился на ней. До этого не дошло, и когда я нашел ее в доме Бутовских роскошной девицей, собирающейся замуж, у нас установились с ней чисто приятельские отношения. Я не был уже влюблен в нее, а она
имела со мной всегда шутливый тон и давала мне всякие юмористические прозвища.
И он был типичный москвич, но из другого мира — барски-интеллигентного, одевался франтовато, жил холостяком в квартире с изящной обстановкой, любил поговорить о литературе (и сам к этому
времени стал пробовать себя как сценический автор), покучивал, но не так, как бытовики,
имел когда-то большой успех у женщин.
Вообще, в личных сношениях он был очень приятный человек; а с актером я никогда не
имел дела, потому что с 1862 до 80-х годов лично ничего не ставил в Петербурге; а к этому
времени Бурдин уже вышел в отставку и вскоре умер.
Для того
времени я
имел право считать себя вполне свободомыслящим, особенно в вопросах религии, мистики, основных и всяких других предрассудков.
В память моих успехов в Дерпте, когда я был"первым сюжетом"и режиссером наших студенческих спектаклей (играл Расплюева, Бородкина, городничего, Фамусова), я мог бы претендовать и в Пассаже на более крупные роли. Но я уже не
имел достаточно
времени и молодого задора, чтобы уходить с головой в театральное любительство. В этом воздухе интереса к сцене мне все-таки дышалось легко и приятно. Это только удваивало мою связь с театром.
Мы видались с Балакиревым в мое дерптское
время каждый год. Проезжая Петербургом туда и обратно, я всегда бывал у него, кажется, раз даже останавливался в его квартире. Жил он холостяком (им и остался до большой старости и смерти), скромно, аккуратно, без всякого артистического кутежа, все с теми же своими маленькими привычками. Он уже
имел много уроков, и этого заработка ему хватало. Виртуозным тщеславием он не страдал и не бился из-за великосветских успехов.
Все это было очень искренно, горячо, жизненно — и в то же
время, однако, слишком прямолинейно и преисполнено узкоидейного реализма. Таким неистовым поборником русского искусства оставался Стасов до самой своей смерти. И мы с ним — в последние годы его жизни —
имели нескончаемые споры по поводу книги Толстого об искусстве.
А издатель представил мне дело так, что журнал
имел с лишком тысячу подписчиков (что-то около 1300 экземпляров), что по тогдашнему
времени было еще неплохо, давал мне смотреть подписную книгу, в которой все было в порядке, предлагал необременительные условия.
Эдельсон был очень серьезный, начитанный и чуткий литературный критик, и явись он в настоящее
время, никто бы ему не поставил в вину его направления. Но он вовсе не замыкался в область одной эстетики. По университетскому образованию он
имел сведения и по естественным наукам, и по вопросам политическим, и некоторые его статьи, написанные, как всегда, по собственной инициативе, касались разных вопросов, далеких от чисто эстетической сферы.
И она — погибла! Ту же участь
имело и все сколько-нибудь свободомыслящее все
время, пока существовала эта духовная цензура — не для богословских только, а для всяких сочинений философского содержания.
Польское восстание дало толчок патриотической реакции. Оно лишило и Герцена обаяния и моральной власти, какую его"Колокол"
имел до того
времени, когда Герцен и его друзья стали за поляков.
Для поправления своего материального положения я мог бы выбрать тогда адвокатскую деятельность (к сему меня сильно склонял Урусов, только что поступивший в окружной суд), но я смотрел тогда (да и впоследствии) совсем не сочувственно на профессию адвоката. А она, конечно, дала бы мне в скором
времени хороший заработок — я
имел все данные и все права, чтобы сделаться"присяжным поверенным". Мечта о сцене была совершенно бескорыстна. Расчеты на выгодную карьеру в нее абсолютно не входили.
На мое писательство, в тесном смысле, пестрая жизнь корреспондента, разумеется, не могла действовать благоприятно. Зато она расширила круг всякого рода наблюдений. И знакомство с русскими дополняло многое, что в Петербурге (особенно во
время моих издательских мытарств) я не
имел случая видеть и наблюдать. Не скажу, чтобы соотечественники, даже из «интеллигенции», особенно чем-нибудь выдавались, но для беллетриста-бытописателя — по пословице — «всякое лыко в строку».
Испанский (или, правильнее, кастильский) язык не так полнозвучен, как итальянский. В его произношении есть какая-то обязательная шепелявость (буквы"с"и"z"), но он, особенно в устах женщин,
имеет только ему принадлежащую нежность, а в порывах мужского красноречия может подниматься до громовых звуков и до высокой благозвучности. Мы, русские, очень мало им интересуемся, даже и до последнего
времени. А тогда у нас и совсем не было в ходу хоть какое-нибудь знание испанского языка.
Громовых тирад против властей, личности Александра II, общего режима я не слыхал у него. И вообще речь его не
имела характера трибунного,"митингового"(как ныне говорят) красноречия. У него уже не было тогда прямых счетов ни с кем особенно, но он к тому
времени утратил почти все свои дружеские связи и, конечно, не по своей вине.
Он куда-то уехал защищать и был уже в это
время"знаменитость"с обширной практикой, занимал большую квартиру, держал лошадей и
имел секретаря из студентов его
времени, беседа с которым и показала мне, что я уже не найду в Урусове того сотрудника"Библиотеки для чтения", который ночевал у меня на диване в редакции и с которым мы в Сокольниках летом 1866 года ходили в лес"любить природу"и читать вслух"Систему позитивной философии"Огюста Конта.
Если б моя личная жизнь после встречи с С.А.Зборжевской не получила уже другого содержания, введя меня в воздух интимных чувств, которого я много лет был совершенно лишен, я бы
имел больше
времени для работы романиста и мои"Дельцы"не затянулись бы так, что я и через год, когда с января 1872 года роман стал появляться в"Отечественных записках", не довел его еще далеко до конца и, больной, уехал в ноябре месяце за границу.
Неточные совпадения
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В это самое
время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым
иметь дело было совсем невыгодно.
Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое
время, если только будет
иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.
Это займет, впрочем, не много
времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и
имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Он давно уже
имел сведение о нем и даже отказал подосланным подкупить, сказавши сухо: «Еще не
время».
Да не покажется читателю странным, что обе дамы были не согласны между собою в том, что видели почти в одно и то же
время. Есть, точно, на свете много таких вещей, которые
имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые, а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.