Неточные совпадения
При всей"буршикозности"корпоративного быта уличных оказательств молодечества почти что не водилось: шумной, бешеной езды, задиранья женщин, ночных скандалов. В одиннадцать часов педеля производили ночной обход всех ресторанов и пивных, заходили во все квартиры, где"анмельдованы"
были попойки, и
просили студентов разойтись.
Конечно, если б Некрасов познакомился предварительно со всем содержанием романа, вряд ли бы он
попросил Салтыкова поехать к Писемскому позондировать почву; но это прямо показывает, что тогда и для «Современника» автор «Тысячи душ», «Горькой судьбины», рассказов из крестьянского быта не
был еще реакционером, которого нельзя держать в сотрудниках. К нему заслали, и заслали кого? Самого Михаила Евграфовича, тогда уже временно — между двумя вице-губернаторствами — состоявшего в редакции «Современника».
Он писал сперва черновой текст, жена сейчас же переписывала, и я
был свидетелем того, как Екатерина Павловна приходила в кабинет с листком в руке и
просила прочесть какое-нибудь слово.
Поддерживал я знакомство и с Васильевским островом. В университет я редко заглядывал, потому что никто меня из профессоров особенно не привлекал: а время у меня
было и без того нарасхват. Явился я к декану, Горлову,
попросить указаний для моего экзамена, и его маленькая, курьезная фигурка в халате оставила во мне скорее комическое впечатление.
Еду в университет, ищу ректора, добрейшего П.А. Плетнева, наталкиваюсь на него в коридоре, излагаю ему мое затруднительное положение,
прошу разрешить мне сдать все экзамены в сентябре, когда
будут"переэкзаменовки".
С моим благодетелем по части лекций Неофитом я условился (если он также
будет почему-либо держать в сентябре) усиленно готовиться вместе денно и нощно начиная с июля, для чего и
просил его подыскать мне квартирку на острову.
Мой протест, который я сначала выразил Васильеву,
прося его
быть посредником, вызвал сцену тут же на подмостках. Самойлов — в вызывающей позе, с дрожью в голосе — стал кричать, что он"служит"столько лет и не намерен повторять то, что он десятки раз говорил со сцены. И, разумеется, тут же пригрозил бенефицианту отказаться от роли; Васильев испугался и стал его упрашивать. Режиссер и высшее начальство стушевались, точно это совсем не их дело.
Вскоре после бенефиса Васильева, бывшего в октябре, я получил письмо от П.М.Садовского, который
просил у меня мою комедию на свой бенефис, назначенный на декабрь. Это
было очень лестно. Перед тем я не делал еще никаких шагов насчет постановки"Однодворца"на Московском Малом театре.
Он тогда же
попросил у меня «Ребенка», и я, конечно,
был вдвойне порадован таким предложением.
Словом, труппа сделала для меня все, что только
было в ее средствах. Но постановка, то
есть все, зависевшее от начальства, от конторы, —
было настолько скудно (особенно на теперешний аршин), что, например, актеру Рассказову для полной офицерской формы с каской, темляком и эполетами выдали из конторы одиннадцать рублей. Самарин ездил к своему приятелю, хозяину магазина офицерских вещей Живаго,
просил его сделать скидку побольше с цены каски; мундира нового не дали, а приказано
было перешить из старого.
Григоровича я не
просил о сотрудничестве, хотя и
был с ним немножко знаком. В то время его имя сильно потускнело, и напечатанная им у Каткова повесть"Два генерала"(которую я сам разбирал в"Библиотеке") не особенно заохочивала меня привлекать его в сотрудники.
Когда я увидал, что одному цензору не справиться с этим заподозренным — пока еще не радикальной публикой, а цензурным ведомством — романом, я
попросил, чтобы ко мне на редакционную квартиру, кроме де Роберти,
был отряжен еще какой-нибудь заслуженный цензор и чтобы чтение произошло совместно, в присутствии автора.
С Григоровичем до 1867 года, то
есть до Парижской выставки, я очень редко встречался в Петербурге и в сотрудники его не
просил.
Преподавание драматического искусства находилось при мне в руках четырех"сосьетеров": (постоянных членов труппы) Сансон, Ренье, Брессан и посредственный актер Тальбо. Отдел этот составлял маленькое"государство в государстве". Главное начальство в лице директора, композитора Обера, ни во что не входило. Но я все-таки должен
был явиться и к Оберу —
попросить позволения посещать классы декламации, которое он мне сейчас же и дал.
Дочь моей хозяйки докладывает мне, что
был пожилой джентльмен, очень жалел, что не застал меня,
попросил лист бумаги и написал мне письмо.
У меня в моем отельчике хозяйка передала мне карточку и с особой интонацией прибавила, что у меня
был"сам Александр Дюма", очень пожалел, что я не в Париже, и написал мне на карточке несколько слов. И действительно, Дюма благодарил меня за что-то,
просил бывать у него и напомнил, что его жена — моя соотечественница.
Славянские студенты дали в конце сезона большой вечер с речами. Меня
просили говорить, и это
была единственная во всю мою жизнь немецкая речь. А немецкий язык и тут сослужил роль междуславянского языка.
В редакции"Народных листов"меня все
просили пустить в ход в моих корреспонденциях мысль: как хорошо
было бы для сближения с Россией организовать поездку в Прагу нашей оперной и даже балетной труппы.
Тогда мы не
были избалованы огромными окладами и подъемными корреспондентов. Я не
попросил никакого ежемесячного содержания, довольствуясь той построчной платой, какую уже получал в"Санкт-Петербургских ведомостях". Теперь ни один молодой писатель, с некоторой уже известностью, не удовольствовался бы такими условиями. Но повторяю; мы тогда не
были избалованы.
Вскоре после того мы с Вырубовым посетили А.И. При нем тогда
была только Н.А.Огарева и их дочь Лиза, официально значившаяся также как девица Огарева. Он
просил меня навещать его и собирался взять на зиму меблированную квартиру. Но это ему не удалось тогда сделать. Он получил депешу, что его старшая дочь Н.А. серьезно заболела какой-то нервной болезнью, и он тотчас же решил ехать во Флоренцию, где она гостила тогда у брата своего Александра, профессора в тамошнем Институте высших наук.
На рождество я купил ей книжку популярной химии — в память моего когда-то увлечения этой наукой, и
попросил Н.А.Огареву, как это делали нам, детям, положить ей книжку под подушку. И это
было всего за несколько дней до болезни А. И.
И в эти тяжкие дни Огарева не раз сказала мне про Тургенева то, что я уже приводил в печати, как она
просила его остаться хоть еще сутки, чтобы выждать кризис, но он заторопился в Баден, а между тем ездил на казнь Тропмана. Это и меня очень покоробило, и я не счел нужным умолчать об этом, что, может
быть, мне и пеняли. Но я до сих пор помню слова подруги Герцена...
Жаль
было… мою милую ученицу и приятельницу Лизу. Я ее
просил писать мне из Парижа по-русски, что
было бы ей полезно для ее орфографии. И в первом же ее письмеце на русском языке стояли такие строки:"Пет Мич"(то
есть Петр Дмитриевич). Я ее (то
есть все) больше и больше рисую, а у нас здесь
будет скоро revolution". Она осталась верна себе по части политики, хотя немножко рано предсказала переворот 4 сентября.
В Берлине, где я уже стал писать роман"Солидные добродетели", получил я совершенно нежданно-негаданно для меня собственноручное письмо от Н.А.Некрасова, в котором он
просил у меня к осени 1870 роман, даже если он и не
будет к тому времени окончен, предоставляя мне самому выбор темы и размеры его.
Редакция похожа
была на какой-то строговатый помещичий дом, где в известные дни два хозяина, с прибавкой еще третьего компаньона (Елисеева), толковали во внутренних покоях; а молодые сотрудники ждали в приемной, куда то тот, то другой из хозяев и показывался для тех или иных распоряжений. А кому нужен
был аванс, тот шел к главному хозяину, вроде как к попу на исповедь,
просил и получал, или ему отказывали.
Моего бывшего сотрудника, которого я выпускал в"Библиотеке", — милейшего Глеба Ивановича Успенского-я видал больше в приемные дни редакции. И всегда он
был озабочен, сдвигал свои брови, щипал бородку, мучительно дожидаясь момента, когда можно
будет захватить денежного хозяина и
попросить у него"аванс".
Эта травля вызвала один пикантный эпизод из моей тогдашней еще холостой жизни. Я получил французскую записку от какой-то анонимной дамы, которая
просила меня приехать в маскарад Большого театра. Она
была заинтересована тем, что меня так травят эти два петербургских. остроумца. Но она назвала их первыми слогами их фамилий, и по-французски это выходило так:"Bou et les Sou". Но намерение ее
было поиграть над этими слогами, чтобы вызвать во мне представление о Ьоие, то
есть грязи, и о sou, то
есть медном гроше.
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно
просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего
прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов
просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Во дни веселий и желаний // Я
был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; //
Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас
прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».