Неточные совпадения
И все это шло как-то само собой в доме, где я рос один, без особенного вмешательства родных и
даже гувернеров. Факт тот, что
если физическая сторона организма мало развивалась — но далеко не у всех моих товарищей, то голова работала. В сущности, целый день она была в работе. До двух с половиной часов — гимназия, потом частные учителя, потом готовиться к завтрашнему дню, а вечером — чтение, рисование или музыка, кроме послеобеденных уроков.
Смело говорю: нет, не воспользовалась.
Если тогда силен был цензурный гнет, то ведь многие стороны жизни, людей, их психика, характерные стороны быта можно было изображать и не в одном обличительном духе. Разве «Евгений Онегин» не драгоценный документ, помимо своей художественной прелести? Он полон бытовых черт средне-дворянской жизни с 20-х по 30-е годы.
Даже и такая беспощадная комедия, как «Горе от ума», могла быть написана тогда и
даже напечатана (хотя и с пропусками) в николаевское время.
Тогда Казань славилась тем, что в „общество“ не попадали
даже и крупные чиновники,
если их не считали „из того же круга“. Самые родовитые и богатые дома перероднились между собою, много принимали, давали балы и вечера. Танцевал я в первую зиму, конечно, больше, чем сидел за лекциями или серьезными книгами.
После нижегородской деревянной хоромины только что отстроенный казанский театр мог казаться
даже роскошным. По фасаду он был красивее московского Малого и стоял на просторной площадке, невдалеке от нового же тогда дома Дворянского собрания.
Если не ошибаюсь, он и теперь после пожара на том же месте.
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой
даже экзальтированной преданности идее точного знания, запала в мою
если не душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник с записями всего, что входило в мою умственную жизнь.
Но и в лучшем случае,
если б я
даже и выдержал на магистра и занял место адъюнкта (как тогда называли приват-доцента), я бы впряг себя в такое дело, к которому у меня не было настоящего призвания, в чем я и убедился, проделав в Дерпте в течение пяти лет целую, так сказать, эволюциюинтеллектуального и нравственного развития, которую вряд ли бы проделал в Казани.
Все это в Дерпте было немыслимо.
Если мои товарищи по"Рутении", а позднее по нашему вольному товарищескому кружку, грешили против целомудрия, то это считалось"приватным"делом, наружу не всплывало, так что я за все пять лет не знал, например, ни у одного товарища ни единой нелегальной связи,
даже в самых приличных формах; а о женитьбе тогда никто и не помышлял, ни у немцев, ни у русских. Это просто показалось бы дико и смешно.
Если бы за все пять лет забыть о том, что там, к востоку, есть обширная родиной что в ее центрах и
даже в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов, клиник, то вы не услыхали бы с кафедры ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается на немецком Западе и в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
При мне он приехал"с маменькой"на новое житье уже магистром, человеком под сорок (
если не за сорок) лет, с лысой, характерной головой, странного вида и еще болев странных приемов, и в особенности жаргона. Его"маменька"открыла у себя приемы, держала его почти как малолетка, не позволяла
даже ему ходить одному по улицам, а непременно с лакеем, из опасения, что с ним сделается припадок.
Спасович действительно своим тогдашним видом мог смущать
даже и тех, кто оказался похрабрее Но этот устрашающий вид не помешал ему оказаться экзаменатором
если и не во вкусе И.Е.Андреевского, то весьма справедливым и нисколько не придирчивым.
Если я легкомысленно пустился на этой"галере"в широкое море, то и был примерно наказан. И отец мой был вправе попенять мне за то, что он еще в 1862 году предлагал мне на выкупную ссуду поднять его хозяйство и вести его сообща. Мать моя не отговаривала меня, не желая обрезывать мне крылья, и
даже не хотела, чтобы я оставался при ней в провинции.
Если беллетрист верой и правдой служил журналу, погибавшему от недостатка денежных средств, то он же превратил редактора в сотрудника, который запирался по целым месяцам и
даже уезжал в провинцию, чтобы доставить как можно больше дарового материала.
Его роман повредил нам — это неоспоримо; но
если бы журнал удержался, такой сотрудник, как Лесков,
даже и по беллетристике, не мог бы только своей личностью вредить делу.
Первое впечатление от Тургенева многие и кроме меня получали точно такое же,
даже и позднее, например, в конце 70-х годов, особенно
если видели его впервые в обществе.
Перспектива — для меня — была самая заманчивая. Во мне опять воскрес"научник", и сближение с таким молодым сторонником научно-философской доктрины (которую я до того специально не изучал) было совершенно в моих нотах. Мы тут же сговорились:
если я улажу свою поездку — ехать в одно время и
даже поселиться в Париже в одном месте. Так это и вышло в конце сентября 1865 года по русскому стилю.
Этот посредственный театральный писатель превратился совсем в"чинушку", давал мне уклончивые ответы и проговорился
даже, что
если б я имел письмо от какого-нибудь официального лица, тогда разговор со мною был бы другой.
Кто был постоянным корреспондентом от"Санкт-Петербургских ведомостей", я не знал. Но
если б встречал его, то наверно бы заметил. В"Голос"и"Московские ведомости"писал Щербань, давно живший в Париже и
даже женатый на француженке. С ним мы познакомились несколько позднее.
Я знавал русских ученых, журналистов, педагогов, которые хорошо знали по-английски, переводили Шекспира, Байрона, Шелли, кого угодно и не могли хоть сколько-нибудь сносно произнесть ни одной фразы. Есть
даже среди русских интеллигентов в последние годы такие, кто очень бойко говорит, так же бойко понимает всякого англичанина и все-таки (
если они не болтали по-английски в детстве) не могут совладать с неизбежным и вездесущим английским звуком"the", которое у них выходит иногда как"зэ", а иногда как"тцс".
Это нас, русских, тоже
если не удивляло, то немножко коробило, иногда
даже и беспокоило.
Приглашение обедать в клуб есть первая форма вежливости англичанина, как только вы ему сделали визит или
даже оставили карточку с рекомендательным письмом.
Если он холостой или не держит открытого дома, он непременно пригласит вас в свой клуб. Часто он член нескольких, и раз двое моих знакомых завозили меня в целых три клуба, ища свободного стола. Это был какой-то особенно бойкий день. И все столовые оказывались битком набитыми.
И какой это был архироссийский бытовой тип! Барин с головой протодьякона и
даже не очень старого"владыки". Таких типичных лиц великорусского склада немного видал я и среди народа, и среди купечества. И за мужика и за купца вы могли бы издали принять его,
если б он захотел выдать себя за того или другого. Но главное — барин, пошедший в бунтари и долго скитавшийся по Европе и до и после крепости, ссылки и бегства из Восточной Сибири через Японию.
Тогда, сорок лет назад,
даже в развале фашинга
если вы положили себе с утра бумажку в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Если он в чисто философском смысле не стоял на высоте Герберта Спенсера, или Литтре, или
даже Дж. Ст. Милля, то ведь тут нужен другой оселок. Но я беру цельность писательской личности, в которой ум, талант и гражданские чувства сочетались бы в такое целое.
Но он бы не смог это сделать в такой короткий срок,
если б у Франции,
даже и разгромленной, не было столько жизненных ресурсов,
если б она не была преисполнена мелких собственников, привыкших копить и копить. Знаменитые"bas de laine"–"шерстяные чулки"мужиков и средней руки горожан и выручили разоренную Францию и дали Тьеру возможность высылать вагон за вагоном в Берлин, полные золотом.
Из тогдашних русских немного моложе его был один, у кого я находил всего больше
если не физического сходства с ним, то близости всего душевного склада, манеры говорить и держать себя в обществе: это было у К.Д.Кавелина, также москвича почти той же эпохи, впоследствии близкого приятеля эмигранта Герцена. Особенно это сказывалось в речи, в переливах голоса, в живости манер и в этом чисто московском говоре, какой был у людей того времени. Они легко могли сойти за родных
даже и по наружности.
Даже в тогдашнем Петербурге его знали мало, а
если и знали, то как писателя, беллетриста и автора литературных статей, а не как политического агитатора.
О нем следовало бы поговорить в разных смыслах, а здесь я привел его имя потому, что и он фактически принадлежал к эмигрантам,
если посмотреть на этот термин в более обширном значении. Можно только искренно пожалеть, что такая замечательная личность была слишком малоизвестна в России,
даже и в нашей пишущей среде.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины),
даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.