Неточные совпадения
Смело говорю: нет, не воспользовалась. Если тогда силен был цензурный гнет, то ведь многие стороны жизни, людей, их психика, характерные стороны быта можно было изображать и не
в одном обличительном
духе. Разве «Евгений Онегин» не драгоценный документ, помимо своей художественной прелести? Он полон бытовых черт средне-дворянской жизни с 20-х по 30-е годы. Даже и
такая беспощадная комедия, как «Горе от ума», могла быть написана тогда и даже напечатана (хотя и с пропусками)
в николаевское время.
Но я не знаю, был ли этот обер-полициант
так уже антипатичен, если посмотреть на него с «исторической» точки зрения, взяв
в расчет тогдашний «
дух»
в начале 50-х годов, то есть
в период все той же реакции, тянувшейся с 1848 года.
Кроме Мейера у юристов, Аристова, читавшего анатомию медикам, и Киттары, профессора технологии, самого популярного у камералистов, никто не заставлял говорить о себе как о чем-то из ряду вон. Не о
таком подъеме
духа мечтали даже и мы, «камералы», когда попали
в Казань.
Но, к счастью, не вся же масса студенчества наполняла
таким содержанием свои досуги. Пили много, и больше водку; буянили почти все, кто пил. Водились игрочишки и даже с „подмоченной“ репутацией по части обыгрывания своих партнеров. И общий „
дух“
в деле вопросов чести был
так слаб, что я не помню за два года ни одного случая, чтобы кто-либо из
таких студентов, считавшихся подозрительными по части карт или пользования женщинами
в звании альфонсов, был потребован к товарищескому суду.
Рабовладельчеством мы все возмущались, и от меня — по счастию! — отошла эта чаша. Крепостными я не владел; но для того, чтобы произвести даровое полное отчуждение, надо и теперь быть настроенным
в самом «крайнем»
духе. Да и то обязательное отчуждение земли, о которое первая Дума
так трагически споткнулась,
в сущности есть только выкуп (за него крестьяне платили бы государству), а не дар,
в размере хорошего надела, как желали народнические партии трудовиков, социал-демократов и революционеров.
И не мог я не видеть резкого контраста между
такой плохой подготовленностью студентов (державших не иначе как на кандидата) и тем"новым"
духом, какой к 60-м годам начал веять
в аудиториях Петербургского университета.
Мои оценки тогдашних литераторских нравов, полемики, проявление"нигилистического"
духа — все это было бы, конечно, гораздо уравновешеннее, если б можно было сходиться с своими собратами, если б
такой молодой писатель, каким был я тогда, попадал чаще
в писательскую среду. А ведь тогда были только журнальные кружки. Никакого общества, клуба не имелось. Были только редакции с своими ближайшими сотрудниками.
Сделавшись присяжным педагогом и покровителем детских приютов, он дослужился до генеральского чина и затеял журнал, которому не придал никакой физиономии, кроме крайнего юдофобства. Слишком экономный, он отвадил от себя всех более талантливых сотрудников и кончил жизнь какого-то почти что Плюшкина писательского мира. Его либерализм
так выродился, что, столкнувшись с ним на рижском штранде (когда он был уже издатель"Наблюдателя"), я ему прямо высказал мое нежелание продолжать беседу
в его
духе.
Но бонапартовский режим тогда уже значительно поддался либеральным влияниям.
В Палате действовала уже оппозиция. Правда, она состояла всего из маленькой кучки
в семь-восемь человек, да и
в ней не все были республиканцы (а самый знаменитый тогда оратор Беррье
так прямо легитимист); но этого было достаточно, чтобы поддерживать
в молодежи и
в старых демократах
дух свободы и позволять мечтать о лучших временах.
Прессу все еще держали
в наморднике, с системой предостережений и фискальных мер; но все-таки либеральный «
дух» давал себя чувствовать. Новые газеты нарождались. Уже Рошфор готовился к своей беспощадной кампании против бонапартизма.
В Латинском квартале появлялись брошюры «бунтарского» оттенка.
До второй половины 60-х годов и
такой род представлений, как оперетка, не получил бы
такого развития, не имел бы
в себе
такого"
духа".
Мне уже нельзя было
так"запоем"ходить на лекции, как
в первую мою зиму, но все-таки я удосуживался посещать всех лекторов, которые меня более интересовали. Из них к Лабуле я ходил постоянно, вряд ли пропуская хоть одну из прекрасно изложенного курса о"
Духе законов"Монтескье.
Тогда русский эмигрант или вообще ищущий участия
в революционном движении не нашел бы себе надлежащей почвы. Парижское студенчество, как я уже заметил, тогда (то есть
в период 1865–1868 годов) не занималось ни подпольным, ни явным движением. Но общий
дух делался все-таки более оппозиционным.
Лондонского колледжа и Университетского колледжа. Если среди их преподавателей и было несколько крупных имен, то все-таки эти подобия университетов играли совсем не видную роль
в тогдашнем Лондоне. Университетский быт и высшее преподавание надо было изучать
в Оксфорде и Кембридже; а туда я попал только
в 1895 году и нашел, что и тогда
в них господствовал (особенно
в Оксфорде) метафизический
дух, заимствованный у немцев.
Дюма, сделавший себе репутацию защитника и идеалиста женщин, даже падших ("Дама с камелиями"), тогда уже напечатал беспощадный анализ женской испорченности — роман"Дело Клемансо"и
в своих предисловиях к пьесам стал выступать
в таком же
духе. Даже тут,
в присутствии своей супруги, он не затруднился повести разговор на тему безыдейности и невежественности светских женщин… и
в особенности русских. У него вырвалась, например,
такая подробность из их интимной жизни...
То,
в каком я нашел его настроении,
в той же квартире, одного, за завтраком, у стола, который был покрыт даже не скатертью, а клеенкой, было чрезвычайно характерно для определения упадка
духа тогдашних парижан, да и вообще массы французов. Я не ожидал
такой прострации,
такого падения всякой национальной бодрости. И
в ком же?
В таком жизнерадостном толстяке, как «дяденька», как его позднее стали звать
в прессе, с его оптимизмом и галльским юмором.
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила
в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца
в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и
так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
—
В таком случае знаете ли что, — сказал <Костанжогло>, — поезжайте к нему теперь же. У меня стоят готовые пролетки. К нему и десяти верст <нет>,
так вы слетаете
духом. Вы даже раньше ужина возвратитесь назад.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович,
так вот как вы!..»
В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности,
в том
духе,
в котором изъясняются дамы и кавалеры
в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона,
в духе того, что «неужели овладели
так вашим сердцем, что
в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни
в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи,
такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять
в герои добродетельного человека, но… может быть,
в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского
духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде
в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.