Неточные совпадения
У медиков я бывал на разных лекциях, посещал и товарищей
в клинике.
В клинике местной славой окружен был хирург Елачич, читавший еще по-латыни.
Медики
в клинике и анатомическом театре оставались и совсем без надзора суба.
С нами немцы не сносились, не разговаривали с нами и
в аудиториях, и при занятиях
в кабинетах и
клинике, через что прошел и я с другими медиками.
Больше уже до выхода моего никаких, ни кровавых, ни рукопашных, столкновений не происходило. Нашим медикам приходилось (как я заметил и выше) всего тяжелее
в клиниках, где никто из немцев с нами не говорил.
Нечего и говорить, что язык везде —
в аудиториях, кабинетах,
клиниках — был обязательно немецкий. Большинство профессоров не знали по-русски. Между ними довольно значительный процент составляли заграничные, выписные немцы; да и остзейцы редко могли свободно объясняться по-русски, хотя один из них, профессор Ширрен, заядлый русофоб, одно время читал даже русскую историю.
А
в Дерпте на медицинском факультете я нашел таких ученых, как Биддер, сотрудник моего Шмидта, один из создателей животной физиологии питания, как прекрасный акушер Вальтер, терапевт Эрдман, хирурги Адельман и Эттинген и другие.
В клиниках пахло новыми течениями
в медицине, читали специальные курсы (privatissima) по разным отделам теории и практики. А
в то же время
в Казани не умели еще порядочно обходиться с плессиметром и никто не читал лекций о «выстукивании» и «выслушивании» грудной полости.
При том же стремлении к строгому знанию, по самому складу жизни
в Казани, Москве или Петербурге, нельзя было так устроить свою студенческую жизнь —
в интересах чисто научных — как
в тихих"Ливонских Афинах", где некутящего молодого человека, ушедшего из корпорации, ничто не отвлекало от обихода, ограниченного университетом с его
клиниками, кабинетами, библиотекой — и невеселого, но бодрящего и целомудренного одиночества
в дешевой, студенческой мансарде.
Если бы за все пять лет забыть о том, что там, к востоку, есть обширная родиной что
в ее центрах и даже
в провинции началась работа общественного роста, что оживились литература и пресса, что множество новых идей, упований, протестов подталкивало поступательное движение России
в ожидании великих реформ, забыть и не знать ничего, кроме своих немецких книг, лекций, кабинетов,
клиник, то вы не услыхали бы с кафедры ни единого звука, говорившего о связи «Ливонских Афин» с общим отечеством Обособленность, исключительное тяготение к тому, что делается на немецком Западе и
в Прибалтийском крае, вот какая нота слышалась всегда и везде.
Я продолжал заниматься наукой, сочинял целый учебник, ходил
в лабораторию, последовательно перешел от специальности химика
в область биологических наук, перевел с товарищем целый том"Физиологии"Дондерса, усердно посещал лекции медицинского факультета, даже практиковал как"студент-куратор", ходил на роды и дежурил
в акушерской
клинике.
Вскоре он заболел, и его
в клинике лечили от белой горячки. Лежал он вместе с приятелем своим Щаповым, о котором я еще буду говорить,
в клинике Военно-медицинской академии, и я их обоих там навещал. Тогда он уже оправился, и я никак не думал, что он близок к смерти. Но у него сделалось что-то, потребовавшее операции, и кончилось это антоновым огнем и заражением крови.
По бытовой истории старого русского общества и раскола мы приобрели тогда
в профессоре Щапове очень ценного сотрудника. Но это было уже слишком поздно: он был близок к административной ссылке и лежал
в клинике в одном корпусе с Помяловским, где я его и посещал.
В Медицинской школе и
в Ecole de droit ходили гораздо больше, особенно на все практические занятия и
в клиники.
А их были и тогда тысячи
в Латинском квартале. Они ходили на медицинские лекции,
в анатомический театр,
в кабинеты,
в клиники. Ходили — но далеко не все — на курсы юридического факультета. Но Сорбонна, то есть главное ядро парижского Университета с целыми тремя факультетами, была предоставлена тем, кто из любопытства заглянет к тому или иному профессору. И
в первый же мой сезон
в «Латинской стране» я, ознакомившись с тамошним бытом студенчества, больше уже не удивлялся.
Этот виолончелист-терапевт сделался впоследствии одним из ассистентов Захарьина и сам сделался профессором терапевтической
клиники и доживает теперь
в звании московской медицинской знаменитости.
Другой волжанин из Казани, доктор Б. — был совсем другой тип, старше годами, с характерными повадками и говором истого казанца. Он уже имел
в своем городе положение известного практиканта и стоял во главе лечебницы.
В Вене, а потом
в Берлине, он доделывал свою научную выучку, посещал и госпитальные
клиники, и лекции теоретиков.
В университете я бывал на лекциях Моммсона и Гнейста. Вирхов читал микроскопическую анатомию
в клинике. Меня водил на его лекции Б. И раз при мне случилась такая история. Б. сидел рядом с ассистентом Боткина, покойным доктором П., впоследствии известным петербургским практикантом. Они о чем-то перешепнулись. Вирхов — вообще очень обидчивый и строгий — остановился и сделал им выговор.
Неточные совпадения
— Я ни на что не намекаю, я прямо говорю, что мы оба с тобою очень глупо себя вели. Что тут толковать! Но я уже
в клинике заметил: кто злится на свою боль — тот непременно ее победит.
«Вероятно — онанист», — подумал он, найдя ненормальным подчинение Макарова одной идее, его совершенную глухоту ко всему остальному и сжигание спичек до конца. Он слышал, что Макаров много работает
в клиниках и что ему покровительствует известный гинеколог.
Меланхолиха, по тщательном освидетельствовании больной, шепотом объявила Василисе, что болезнь Марины превышает ее познания. Ее отправили
в клинику,
в соседний город, за двести верст.
Саша уходит за прибором, — да, это чаще, чем то, что он прямо входит с чайным прибором, — и хозяйничает, а она все нежится и, напившись чаю, все еще полулежит уж не
в постельке, а на диванчике, таком широком, но, главное достоинство его, таком мягком, будто пуховик, полулежит до 10, до 11 часов, пока Саше пора отправляться
в гошпиталь, или
в клиники, или
в академическую аудиторию, но с последнею чашкою Саша уже взял сигару, и кто-нибудь из них напоминает другому «принимаемся за дело», или «довольно, довольно, теперь за дело» — за какое дело? а как же, урок или репетиция по студенчеству Веры Павловны:
Голицын был удивительный человек, он долго не мог привыкнуть к тому беспорядку, что когда профессор болен, то и лекции нет; он думал, что следующий по очереди должен был его заменять, так что отцу Терновскому пришлось бы иной раз читать
в клинике о женских болезнях, а акушеру Рихтеру — толковать бессеменное зачатие.