Неточные совпадения
Тогда драматические спектакли шли постоянно — вперемежку — на
обоих театрах. Балеты давались чаще опер, и никто из певцов меня не привлекал, кроме Бантышева
в его прославленной роли Торопки-гудочника
в «Аскольдовой могиле» Верстовского, бывшего тогда директором.
Студентов
в театрах я как-то не замечал; но на улицах видал много, особенно на Тверской, и раз
в бильярдной нашей гостиницы сидел нарочно целый час, пока там играли два студента. Они прошли туда задним ходом, потому что посещение трактиров было стеснено.
Оба были франтоваты, уже очень взрослые, барского тона, при шпагах.
И разговоров таких у нас никогда не заходило. Не скажу, чтобы и любовные увлечения играли большую роль
в тогдашнем студенчестве, во время моего житья
в Казани. Интриги имел кое-кто; а остальная братия держалась дешевых и довольно нечистоплотных сношений с женщинами. Вообще, сентиментального оттенка
в чувствах к другому полу замечалось очень мало. О какой-нибудь роковой истории, вроде самоубийства одного или
обоих возлюбленных, никогда и ни от кого я не слыхал.
Тут пути
обоих расходятся: романист провел своего героя через целый ряд итогов — и житейских и чисто умственных, закончив его личные испытания любовью. Но главная нить осталась та же: искание высшего интеллектуального развития, а под конец неудовлетворенность такой мозговой эволюцией, потребность
в более тесном слиянии с жизнью родного края, с идеалами общественного деятеля.
Оба — бывшие ученики Юстуса Либиха,
оба — академики, жившие
в академических зданиях.
Оба знаменитых химика оказались казанцами. Бутлеров создал русскую"школу"химии, чего нельзя сказать про Зинина. Он оставался сам по себе, крупный ученый и прекрасный преподаватель, но не сыграл такой роли, как Бутлеров,
в истории русской химической науки
в смысле создания целой «школы».
Тогда
оба уже учились
в гимназии и шли по успехам прекрасно.
Оба они — Эдельсон так же, как и Писемский — отзывались об этой вещи, как о тенденциозной"композиции", где нет настоящей художественной правды, где все подведено к мотиву во вкусе жорж-зандовских романов, значит,
в сущности, к чему-то новому только
в России; а во Франции эта «жорж-зандовщина» процветала еще
в 30-х годах.
В труппе почетное место занимали и два сверстника Василия Каратыгина, его брат Петр Андреевич и П.И.Григорьев,
оба плодовитые драматурги, авторы бесчисленных оригинальных и переводных пьес, очень популярные
в Петербурге личности, не без литературного образования, один остряк и каламбурист, другой большой говорун.
Федоров (
в его кабинет я стал проникать по моим авторским делам) поддерживал и молодого jeune premier, заменявшего
в ту зиму А.Максимова (уже совсем больного), — Нильского. За год перед тем, еще дерптским студентом, я случайно познакомился на вечере
в"интеллигенции"с его отцом Нилусом, одним из двух московских игроков, которые держали
в Москве на Мясницкой игорный дом.
Оба были одно время высланы при Николае I.
И я
в следующий сезон не избег того же поветрия, участвовал
в нескольких спектаклях с персоналом,
в котором были такие силы, как старуха Кони и красавица Спорова (впоследствии вторая жена Самойлова). Ею увлекались
оба моих старших собрата: Островский и Алексей Потехин. Потехин много играл и
в своих пьесах, и Гоголя, и Островского, и сам Островский пожелал исполнить роль Подхалюзина уже после того, как она была создана такими силами, как Садовский и П.Васильев.
Через двоих моих сожителей по квартире,
В.Дондукова и П.Гейдена, я ознакомился отчасти и со сферой молодых гвардейцев. Они
оба вышли из Пажеского корпуса, и один из них, Гейден, кончил курс
в Артиллерийской академии, а Дондуков состоял вольным слушателем
в университете.
В военную службу никто из них не поступил.
И меня
в первый раз повезла
в школу Гальванической роты (около Садовой) большая барыня (но с совершенно бытовым тоном), сестра графини Соллогуб, А.М.Веневитинова, на которой когда-то Гоголь мечтал, кажется, жениться. Она ездила туда со своей девочкой, и мы втроем обучали всякий народ
обоего пола.
Но пока еще ничего особенного не происходило.
Оба эти вожака, Михаэлис и Неклюдов, выделялись больше других. Они должны были сыграть роль
в массовом движении через несколько месяцев.
Двух других студентов — "деятелей"с влиянием, бывавших везде, я хорошо помню из той же эпохи. Одного из них я зазнал годом раньше. Это были Чубинский и Покровский.
Оба очутились потом
в ссылке.
И началось"зубренье". Странно выходило то, что всего сильнее мы должны были готовиться из двух побочных предметов — из уголовного права (с его теорией) и гражданского — оттого, что
обоих профессоров всего больше боялись как экзаменаторов —
В.Д.Спасовича и К.Д.Кавелина.
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним
в Париже (
в зиму 1868–1870 года) стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними
обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику, фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и одной и той же почти эпохи.
Все же, что было
в тогдашней молодежи
обоего пола по части увлечения естествознанием, точной наукой, протестов против метафизики, всяких предрассудков и традиционных верований, что вскоре так талантливо и бурно прорвалось у Писарева, — все это не могло не вызывать моего сочувствия.
Вся Москва, а за ней и Петербург повторяли рассказ, которому все легко верили, а именно, что
оба крепостные взяли убийство на себя и пошли на каторгу. Но и барин был, кажется,"оставлен
в подозрении"по суду.
Переписка А.Н., появившаяся после смерти актера Бурдина, бывшего его постоянным ходатаем, показала достаточно, как создатель нашего бытового репертуара нуждался
в заработке; а ставил он обыкновенно по одной пьесе
в сезон на
обоих императорских театрах.
Вскоре он заболел, и его
в клинике лечили от белой горячки. Лежал он вместе с приятелем своим Щаповым, о котором я еще буду говорить,
в клинике Военно-медицинской академии, и я их
обоих там навещал. Тогда он уже оправился, и я никак не думал, что он близок к смерти. Но у него сделалось что-то, потребовавшее операции, и кончилось это антоновым огнем и заражением крови.
Когда я сказал им, что,"может быть",
в конце сентября попаду туда, они мне сообщили, что едут
оба из Москвы прямо
в Париж, где и останутся весь сезон.
Но писатель снова заговорил во мне. И опять
в драматическую форму вылились
оба моих замысла, комедия «Иван да Марья» и драма «Скорбная братия».
Нечто вроде клуба собиралось каждую ночь и
в старинной кофейной, помещавшейся
в здании театра Drury Lane, где тогда шли оперные спектакли,
в разгар сезона. Туда меня свел журналист и рассказывал мне историю этой кофейни, где когда-то засиживались до поздних часов и Кин, и Гаррик, и все знаменитости
обоих столетий.
Рьяный потребитель всякой музыки найдет
в лондонском"season"нечто вроде"обжорного ряда", но английского во всем этом — только публика, все эти десятки тысяч джентльменов
обоего пола, у которых припасено на эту ярмарку столько-то гиней и фунтов стерлингов.
Уровень музыкального тогдашнего образования лондонцев
обоего пола стоял, конечно, ниже немецкого и русского, вряд ли выше и парижского, но дилетантство,
в виде потребления музыки, громадное.
В салонах светских домов было уже и тогда
в большом ходу пение разных романсов и исполнение мендельсоновских песен без слов, и все это такое, что часто «святых вон выноси»!
Оба музея,"Пинакотек"и"Гликтотек", такие же подделки под прославленные образцы. После петербургского Эрмитажа, парижского Лувра и лондонского Музея все это не могло уже ни поражать, ни восхищать. Даже и подлинные картины великих иностранных мастеров не могли затмевать те полотна, которые вы видели
в Петербурге, Париже, Лондоне. Но здесь вы находили, правда, свою немецкую школу. Король-меценат сделал очень много для поощрения художников
в виде посылок
в Италию и денежных пособий.
Сколько помню,
в тот же сезон приезжали
в Париж Корш и Краевский. Я был сотрудником
обоих. У Краевского я был раз
в Петербурге, а Корша видел только раз у Писемского, но знаком еще не был.
Довольно пикантно показалось мне то, что мой республиканец-социалист выбрал таких хозяев. Он искал дешевизны так же, как и я. Мы
оба жили на гонораре, да и то и ему и мне редакции высылали чеки с большой оттяжкой, и раз мы с ним дошли до того, что у нас
обоих в портмоне осталось по одному реалу (25 сантимов). Но беспечный философ Наке повторял все с своим сильно провансальским акцентом...
Об Огареве я не слыхал у них разговоров как о члене семьи. Он жил тогда
в Женеве как муж с англичанкой, бывшей гувернанткой Лизы. Словом, они
оба были вполне свободны, могли бы развестись и жениться гражданским браком для того, чтобы усыновить Лизу. Формально у Лизы было имя. Она значилась Огаревой, но никакого метрического свидетельства —
в нашем русском смысле, потому что она ни
в какой церкви крещена не была.
Оба ничего собою выдающегося не представляли, а были вивёры и веселые собеседники, усердные посетители всяких танцклассов и увеселительных вечеров. Но они вместе с Бакстом составляли род маленькой свиты Гончарова. Он жил Unter den Linden,
в несуществующем уже теперь Britisch Hotel, по той стороне бульвара, которая идет справа к Brandenburgertier и к Tier-garten.
Случилось так, что два моих собрата и сотрудника по"Библиотеке для чтения", Н.
В.Берг и П.И.Вейнберг, жили
в Варшаве,
оба как члены профессорского персонала нового Варшавского университета.
Оба они могли меня ознакомить с Варшавой
в том, что
в ней для меня было самого интересного, особенно Берг, уже старожил Варшавы и вдобавок любитель театра, и
в особенности балета с его мазуркой.
Не думаю, чтобы они были когда-либо задушевными приятелями. Правда, они были люди одной эпохи (Некрасов немного постарше Салтыкова), но
в них не чувствовалось сходства ни
в складе натур, ни
в общей повадке, ни
в тех настроениях, которые дали им их писательскую физиономию. Если
оба были обличители общественного зла, то
в Некрасове все еще и тогда жил поэт, способный на лирические порывы, а Салтыков уже ушел
в свой систематический сарказм и разъедающий анализ тогдашнего строя русской жизни.
Оба эти фельетониста считались тогда очень радикальными и сотрудничали, кроме газеты Корша, Суворин — у Стасюлевича, а Буренин —
в «Отечественных записках», которые печатали его сатирические вещи, направленные и на победителей Франции — пруссаков (одна сатира начиналась, помню, стихами «Как на выси валерьенской» — Mont Valerien), и на вождя русского консерватизма — Каткова, и на педагогов школы его сотоварища Леонтьева.
Так подошел для меня исход 1872 года, начавшегося любовью и бойкой жизнью столичного сезона и кончившегося
в болезни и тревоге за ближайшее будущее — уже не одного меня, а нас
обоих.
Это была не только у нас, но и во всей Европе совершенно исключительная душевная связь. Известно из воспоминаний Герцена ("Былое и думы"), как зародилась эта дружба и через какие фазы она перешла. На Воробьевых горах произошла клятва во взаимной приязни двух юношей, почти еще отроков. Тогда уже
в них
обоих жили задатки будущих"свободолюбцев", намечена была их дальнейшая судьба общественных борцов, помимо их судьбы как писателей.
Оба рано выступили
в печати: один — как лирический поэт, другой — как автор статей и беллетристических произведений. Но ссылка уже ждала того, кто через несколько лет очутился за границей сначала с русским паспортом, а потом
в качестве эмигранта. Огарев оставался пока дома — первый из русских владельцев крепостных крестьян, отпустивший на волю целое село; но он не мог оставаться дольше
в разлуке со своим дорогим"Сашей"и очутился наконец
в Лондоне как ближайший участник"Колокола".
Оба они были воинствующие гегельянцы, и Бакунин после фанатического оправдания всякой действительности (когда сам начитывал Белинскому гегельянскую доктрину) успел превратиться сначала
в революционера на якобинский манер и произвести бунт у немцев, был ими захвачен и выдан русскому правительству, насиделся
в сибирской ссылке и бежал оттуда через Японию
в Лондон, где состоял несколько лет при Герцене и
в известной степени влиял на него, особенно
в вопросе о польском восстании.
С Бакуниным, как я сказал, мы видались на
обоих съездах
в Берне и Базеле. Он был уже хорошо знаком с моим покойным приятелем Г.Н.Вырубовым; тот тоже приезжал на эти съезды и даже выступал на них как оратор.
У нас с Михайловым были встречи
в конце 1858 года и
в начале 1861 года, и
оба раза
в Петербурге.
Оба они рассмеялись. И это приятельское замечание и тогда меня не особенно покоробило. Я уже из Нижнего вывез такое мнение, что Михайлов, несмотря на свою архинекрасивую внешность, имел репутацию любителя женского пола и считался автором довольно-таки эротических куплетов на тему о жизни девиц
в веселой слободке на Нижегородской ярмарке.
К Бакунину он относился с полной симпатией, быть может, больше, чем к другим светилам эмиграции той эпохи, не исключая и тогдашних западных знаменитостей политического мира:
В.Гюго, Кине, немецких эмигрантов — вроде, например,
обоих братьев Фохт.
В этом отношении он очень напоминает Золя с его «Au bonheur des dames» и «Debacle», хотя
оба эти романа появились, если я не ошибаюсь, позже «Китай-города».