Неточные совпадения
Наша гимназия была
вроде той,
какая описана у меня в первых двух книгах «В путь-дорогу». Но когда я писал этот роман, я еще близко стоял ко времени моей юности. Краски наложены, быть может, гуще, чем бы я это сделал теперь. В общем верно, но полной объективности еще нет.
Попечитель произнес нам речь
вроде той,
какую Телепнев выслушал со всеми новичками в актовой зале. Генерал Молоствов был, кажется, добрейший старичок, любитель музыки, приятный собеседник и пользовался репутацией усердного служителя Вакха. Тогда, в гостиных, где французили, обыкновенно выражались о таких вивёрах: «il leve souvent Ie coude» (он часто закладывает за галстук).
„Николай Карлович“ (
как его всегда звали в публике) был типичный продукт своего времени, талантливый дилетант, из тогдашних прожигателей жизни, с барским тоном и замашками; но комедиант в полном смысле, самоуверенный, берущийся за все, прекрасный исполнитель светских ролей (его в „Кречинском“ ставили выше Самойлова и Шуйского), каратыгинской школы в трагедиях и мелодрамах, прибегавший к разным „штучкам“ в мимических эффектах, рассказчик и бонмотист (острослов), не пренебрегавший и куплетами в дивертисментах,
вроде...
И позднее, когда я попадал на острова и в разные загородные заведения,
вроде Излера, я туго поддавался тогдашним приманкам Петербурга. И Нева, ее ширь, красивость прогулок по островам — не давали мне того столичного"настроения",
какое нападало на других приезжих из провинции, которые годами вспоминали про острова, Царское, Петергоф.
Когда в Казани в конце 50-х годов подуло другим ветром и началось что-то
вроде волнения, я,
как бывший казанец, написал целое послание, которое отправил моему товарищу по нижегородской гимназии Венскому.
Тогда в русской опере бывали провинциалы, чиновники (больше все провиантского ведомства, по соседству), офицеры и учащаяся молодежь. Любили"Жизнь за царя", стали ценить и"Руслана"с новой обстановкой; довольствовались такими певцами,
как Сетов (тогдашний первый сюжет, с смешноватым тембром, но хороший актер) или Булахов, такими примадоннами,
как Булахова и Латышева. Довольствовались и кое-какими переводными новинками,
вроде"Марты", делавшей тогда большие сборы.
Вот в таких кружках,
какой я посещал, и по городу у педагогов, чиновников, неслужащих дворян (которых было больше, чем теперь) и шло движение, кроме редакции журналов,
вроде"Современника".
И Герцен, хотя фактически и не стал по смерти отца помещиком (имение его было конфисковано), но
как домовладелец (в Париже) и капиталист-рантье не сделал ничего такого, что бы похоже было на дар крестьянам, даже и
вроде того, на
какой пошел его друг Огарев.
Представили меня и старику Сушкову, дяде графини Ростопчиной, написавшему когда-то какую-то пьесу с заглавием
вроде"Волшебный какаду". От него пахнуло на меня миром"Горя от ума". Но я отвел душу в беседе с М.С.Щепкиным, который мне
как автору никаких замечаний не делал, а больше говорил о таланте Позняковой и, узнав, что ту же роль в Петербурге будет играть Снеткова, рассказал мне,
как он ей давал советы насчет одной ее роли, кажется, в переводной польской комедийке"Прежде маменька".
К"Современнику"я ни за чем не обращался и никого из редакции лично не знал;"Отечественные записки"совсем не собирали у себя молодые силы. С Краевским я познакомился сначала
как с членом Литературно-театрального комитета, а потом всего раз был у него в редакции, возил ему одну из моих пьес. Он предложил мне такую плохую плату, что я не нашел нужным согласиться, что-то
вроде сорока рублей за лист, а я же получал на 50 % больше, даже в"Библиотеке", финансы которой были уже не блистательны.
Публика привыкла тогда к тому, чтобы ей каждую неделю давали новую пьесу. И несколько молодых писателей,
вроде Дьяченко, Николая Потехина, Владыкина и других, отвечали —
как могли и умели — этим бенефисным аппетитам.
Заполучив от меня некоторую"толику"денег, он вскоре нарвался на историю
вроде той,
какая его прославила в Пскове с полицмейстером Гемпелем.
В College de France Франк, читавший нечто
вроде"нравственной философии", был все-таки более живой по темам,
какие он задевал, и по нервному изложению, с большим темпераментом и своеобразной, довольно задорной диалектикой.
К нам — позитивистам — он относился с снисходительной шуткой, но не прощал нам нашего научно-положительного взгляда на эволюцию общества. Выводы социологии не были для него обязательны, и он к этой доктрине относился
вроде того,
как смотрел на нее и яснополянский вероучитель.
Но, вне своей кучки, он не действовал на большинство съезда, где собрались далеко не однородные элементы. Вполне серьезного политического интереса такие чисто академические конгрессы иметь не могли. И среди иностранных делегатов были даже курьезные индивиды,
вроде какого-то скандинавского майора или полковника, который бывал даже скандализован такими речами,
как бакунинские, лопотал на смешном французском языке и упорно называл свое отечество, Норвегию, по-французски:"Norvegie"вместо"Norvege".
Поездка в Гусеницы — родину Гуса — осталась в моей памяти
как настоящее столпотворение вавилонское по ужасной свалке на станции Пильзен, где пассажиры нашего поезда атаковали буфет с пильзенским пивом. Селение Гусеницы приняло нас к ночи особенно радушно. И на нескольких транспарантах красовались фразы на русском языке,
вроде:"Привет братьям русским".
Задайся я каким-нибудь определенным планом,
как например, насчет Рима (который мне долго решительно не давался), я бы уже успел написать что-нибудь
вроде"Вечного города"после того,
как я отправился в Рим осенью 1891 года с твердым намерением заново изучить его, для чего я, также заново, стал подготовлять себя к нему целый год.
Уже по дороге с вокзала до дома, где жила синьора Ортис, я сразу увидал, что Мадрид — совсем не типичный испанский город, хотя и достаточно старый. Вероятно, он теперь получил еще более"общеевропейскую"физиономию — нечто
вроде большого французского города, без той печати,
какая лежит на таких городах,
как Венеция, Флоренция, Рим, а в Испании — андалузские города. И это впечатление так и осталось за все время нашего житья.
Альбисбрунн и молодую компанию Цюриха я оставил не без сожаления и перед возвращением в Париж на осенний сезон, побывал на конгрессе
вроде того,
как был в предыдущем году в Берне.
Связующим звеном явилась всего больше Лиза, или"Лизок",
как ее звали. Эта слишком рано развившаяся девочка привыкла с детства постоянно обходиться с большими. Про ее жаргон ходило много анекдотов,
вроде того, что она садилась в Лондоне в приемные дни А.И. на диван и задавала гостю вопросы,
вроде...
Этот катар нажит был, конечно, от ресторанной дешевой еды и от той привычки,
какую приобретаешь в Париже к разным"consommations"в кафе, то есть к разного рода бурде,
вроде наливок из черной смородины, крыжовника и т. д.
Город Пешт только еще стал обстраиваться красивыми зданиями,
вроде того собрания, где давались балы и маскарады. Но я нашел все это сколком с венских увеселений только с прибавкою национального колорита, да и больше в том,
как одеты кучера и лакеи.
Варшаву
как столицу я нашел
вроде немецких столиц средней руки, но все-таки со своеобразной физиономией.
Он не занимался уже"воинствующей"политикой, не играл"вожака", но оставался верен своим очень передовым принципам и симпатиям; сохранял дружеские отношения с разными революционными деятелями, в том числе и с обломками Парижской коммуны,
вроде старика Франсе, бывшего в Коммуне
как бы министром финансов; с ним я и познакомился у него в гостиной.
Отсюда — тонкий анализ подробностей без синтеза целого и,
как последствие этого, отсутствие ярких, цельных, остающихся в памяти образов, обращающихся в нарицательные имена,
вроде Базарова, Обломова и т. п.