Неточные совпадения
На Солянке же воздымались и хоромы богача Шепелева, нижегородского помещика — одного из последних фанатиков дилетантства, который сам пел в операх с труппой своего крепостного театра. Мой учитель, первая скрипка нашего театра, А-в, был
также из вольноотпущенных этого самого Шепелева.
В труппе были такие силы, как Милославский, игравший в Нижнем не один сезон в те годы, когда я еще учился в гимназии, Виноградов (впоследствии петербургский актер), Владимиров, Дудкин (превратившийся в Петербурге в Озерова), Никитин;
а в женском персонале: Таланова (наша Ханея), ее сестра Стрелкова (
также из нашей нижегородской труппы), хорошенькая тогда Прокофьева, перешедшая потом в Александрийский театр вместе с Дудкиным.
И в этой главе я буду останавливаться на тех сторонах жизни, которые могли доставлять будущему писателю всего больше жизненных черт того времени, поддерживать его наблюдательность, воспитывали в нем интерес к воспроизведению жизни, давали толчок к более широкому умственному развитию не по одним только специальным познаниям,
а в смысле той universitas, какую я в семь лет моих студенческих исканий, в сущности, и прошел, побывав на трех факультетах;
а четвертый, словесный,
также не остался мне чуждым, и он-то и пересилил все остальное, так как я становился все более и более словесником, хотя и не прошел строго классической выучки.
Его магистерская диссертация, защищенная до моего приезда в Дерпт, называлась:"О расселении болгар",
а докторская, которую он защищал при мне, уже в конце 50-х годов, написанная
также по-латыни (тогда это еще требовалось от словесника), носила такое трудно переваримое заглавие:"Об изменении формы управления в провинциях восточной империи".
Обстановку действия и диалогов доставила мне помещичья жизнь,
а характерные моменты я взял из впечатлений того лета, когда тамбовские ополченцы отправлялись на войну. Сдается мне
также, что замысел выяснился после прочтения повести Н.Д.Хвощинской"Фразы". В первоначальной редакции комедия называлась"Шила в мешке не утаишь",
а заглавие"Фразеры"я поставил уже на рукописи, которую переделал по предложению Театрально-литературного комитета.
Он раньше, в Петербурге же, играл Хлестакова в том знаменитом спектакле, когда был поставлен"Ревизор"в пользу"Фонда"и где Писемский (
также хороший актер) исполнял городничего,
а все литературные"имена"выступали в немых лицах купцов, в том числе и Тургенев.
Если Тургеневу принадлежит фраза о Чернышевском и Добролюбове:"Один — простая змея,
а другой — змея очковая", то Дружинин по своему тогдашнему настроению мог быть
также ее автором.
Этот тип актера-писателя
также уже не повторится. Тогда литература приобретала особое обаяние, и всех-то драматургов (и хороших и дурных) не насчитывалось больше двух-трех дюжин,
а теперь их значится чуть не тысяча.
Фешенебля в нем уже не осталось ничего. Одевался он прилично — и только. И никаких старомодных претензий и замашек
также не выказывал. Может быть, долгая жизнь во Франции стряхнула с него прежние повадки. Говорил он хорошим русским языком с некоторыми старинными ударениями и звуками, например, произносил; не"философ",
а"филозоф".
Без систематической школы по части теории музыки он быстро овладел этой премудростью;
а своими вкусами, оценками, идеями в духе народнического реализма —
также быстро поднялся до роли центрального руководителя нашей новой музыкальной школы. Тогда прозвище"Могучая кучка"не было еще пущено в ход. Оно взято было из фельетона Кюи, но уже позднее.
В тогдашнем Петербурге вагнеризм еще не входил в моду; но его приезд все-таки был событием. И Рубинштейн относился к нему с большой критикой; но идеи Вагнера как создателя новой оперы слишком далеко стояли от его вкусов и традиций.
А"Кучка", в сущности, ведь боролась
также за два главных принципа вагнеровской оперы; народный элемент и, главное, полное слияние поэтического слова с музыкальной передачей его.
Немудрено, что такой тонкий и убежденный западник, как Тургенев, не мог
также выносить Стасова. Он видел в его проповеди русского искусства замаскированное славянофильство,
а славянофильское credo было всегда ему противно, что он и выразил так блестяще и зло в рассуждениях своего Потугина в"Дыме".
Весь быт в губернском городе, где родился, воспитывался и учился Телепнев,
а потом в Казани и Дерпте, — все это взято из действительности. Лица — на две трети —
также; начальство и учителя гимназии, профессора и товарищи — почти целиком.
"Народника", в тогдашнем смысле, во мне не сидело;
а служба посредником или кем-нибудь по выборам
также меня не прельщала. Моих соседей я нашел все такими же. Их жизнь я не прочь был наблюдать, но слиться с ними в общих интересах, вкусах и настроениях не мог.
Из всех сотрудников он только и втянут был по доброй воле в эту"галеру", и другой бы на его месте давным-давно ушел, тем более что у нас с ним лично не было никаких затянувшихся счетов. Он не был мне ничего должен, и я ему
также. Вся возня с журналом в течение более полутора года не принесла ему никаких выгод,
а, напротив, отняла много времени почти что даром.
Пикантно и то, что два"нововременца"начинали
также в"Библиотеке для чтения", один почти исключительно,
а другой отчасти.
Его речи отличались своим громадным деловым содержанием и колоссальными размерами. Раз при мне он говорил около трех часов без перерыва,
а был уже в те годы"старцем"в полном смысле. Но его,
также южные, стойкость и юркость делали из него неутомимейшего борца за буржуазную свободу во вкусе Июльской монархии. Убежденным республиканцем он, я думаю, никогда не был, даже тогда, когда сделался президентом Третьей республики.
А та, настоящая биржа, куда лились все артерии Лондона и City с его еще не виданным мною движением, давала чувство матерьяльной мощи, которая, однако, не могла залечить две зияющие раны британской культуры: проституцию, главное, пролетариат, которого
также нельзя было видеть в Париже в таких подавляющих размерах.
Публика невзвиделась, как бык (кажется, по числу четвертый или пятый) вздернул заслуженного тореро, или spada (как он
также называется), и тот хлопнулся оземь; его унесли и должны были отнять у него ногу,
а через несколько недель (перед нашим отъездом из Мадрида) ему давали серенаду по случаю его выздоровления.
Центральную сцену в"Обрыве"я читал, сидя
также над обрывом, да и весь роман прочел на воздухе, на разных альпийских вышках. Не столько лица двух героев. Райского и Волохова, сколько женщины: Вера, Марфенька, бабушка,
а из второстепенных — няни, учителя гимназии Козлова — до сих пор мечутся предо мною, как живые,
а я с тех пор не перечитывал романа и пишу эти строки как раз 41 год спустя в конце лета 1910 года.
Вскоре после того мы с Вырубовым посетили
А.И. При нем тогда была только Н.
А.Огарева и их дочь Лиза, официально значившаяся
также как девица Огарева. Он просил меня навещать его и собирался взять на зиму меблированную квартиру. Но это ему не удалось тогда сделать. Он получил депешу, что его старшая дочь Н.
А. серьезно заболела какой-то нервной болезнью, и он тотчас же решил ехать во Флоренцию, где она гостила тогда у брата своего Александра, профессора в тамошнем Институте высших наук.
С разными"барами", какие и тогда водились в известном количестве, я почти что не встречался и не искал их.
А русских обывателей Латинской страны было мало, и они
также мало интересного представляли собою. У Вырубова не было своего"кружка". Два-три корреспондента, несколько врачей и магистрантов, да и то разрозненно, — вот и все, что тогда можно было иметь. Ничего похожего на ту массу русской молодежи — и эмигрантской и общей, какая завелась с конца 90-х годов и держится и посейчас.
А.И. сообщил мне, что они взяли меблированную квартиру,
также на Rue de Rivoli в Pavilion de Rohan, доме, который теперь принадлежит к зданиям"Magasins des Louvre".
Берг был еще тогда холостой и жил неизменно в Европейской гостинице. Вейнберг жил
также временным холостяком в отеле"Маренж"в ожидании переезда на прекрасную квартиру как редактор"Варшавского дневника", что случилось уже позднее. Он был еще пока профессором русской литературы,
а Берг читал русский язык и был очень любим своими слушателями, даже и поляками, за свое знание польского языка и как талантливый переводчик Мицкевича.
На совещании были, кроме Рубинштейна, Тургенев, друг его Анненков, В.В.Самойлов, несколько художников и музыкантов. Я был приглашен
также как учредитель.
А после ужина
А. Г. угостил нас своей вдохновенной игрой.
Я его легко вспомнил. Это был некто П.П.Иванов, тогдашний акцизный управляющий в Нижнем, с которым я был знаком еще с начала 60-х годов.
А рядом с ним сидел в карете седой старик с бородой, — и он
также оказался моим еще более старым знакомым. Это был генерал М.И.Цейдлер, когда-то наш нижегородский полицеймейстер, из гродненских гусар, и товарищ по юнкерскому училищу с Лермонтовым.
Те два писателя, каких я поставил на двух крайних концах, — Герцен и Толстой — были старше меня, как и некоторые другие в этой группе: Герцен — на целых двадцать четыре года,
а Толстой — только на восемь лет; он родился в 1828 году (
также в августе), я — в 1836 году.
В этом он был более"эмигрант", чем многие наши писатели, начиная с Тургенева;
а ведь тот, хоть и не кончил дни свои в политическом изгнании, но умер
также на чужбине и, в общем, жил за границей еще дольше Герцена, да еще притом в тесном общении с семьей, где не было уже ничего русского.