Неточные совпадения
Читать мне
не хочется… Прислал мне Исаков какие-то глупые книжонки. Третьего дня я заехала и говорю мальчику Сократу: пожалуйста,
не давайте мне
этого Гондрекура. А он все-таки прислал. Да, впрочем, все равно. И в Жорж-Занде нынче такая чепуха. В божественность ударилась.
Мне очень досадно, что я
не в Михайловском театре. Деверия должна нынче канканировать. В прошлую субботу я так хохотала. Старик Верне пресмешно был одет в солдатский мундир и красные панталоны. В пятой фигуре он выделывал соло… Недавно я видела Лелеву: давали"Десять невест". После французов
это — детские танцы. Мне бы хотелось увидать настоящий, канкан. А где его увидишь? Поехать на пикник… Или попасть к Огюсту, когда приедут мужчины с француженками?
Как
это странно: много я об нем плакала, чуть чахотку
не схватила, а ведь по правде сказать, вряд ли я его любила как следует.
Я думаю даже, что если б
этих самых"персей"у женщин
не было, мужчины были бы гораздо умнее.
Я очень рада видеть Степу. Я всегда его любила. Только… только я одного боюсь: чтоб он
не очень умничал. А то ведь
эти философы,
эти красные, знаю я их… что за охота чувствовать себя девчонкой и выслушивать разные рацеи? Да ведь я
не посмотрю, что Степа и умный, и ученый…
Он все рассуждает; а с женщинами
это совсем
не годится.
Старикашки — все лучше. В тех хоть есть старомодное селадонство; по крайней мере смешно. Я даже люблю иногда стравить их, чтоб они при мне рассуждали о делах. Я ничего
не понимаю, но
этого совсем и
не надо. Женщине, если она
не окончательный урод, ничего
не стоит красиво отмалчиваться. А они так из кожи и лезут: щегольнуть передо мной своими министерскими головами.
–"Все суета сует", — как говорил мой Николай, когда чего-нибудь
не понимали. И таки частенько приходилось ему повторять
эту фразу.
Теперь уж я вижу, что
это не от угару.
Они разлетелись в разные стороны. Я
не покраснела, но мне сделалось ужасно досадно на Софи.
Эта мартышка Кучкин туда же хотел меня поразить хладнокровием. Софи растерялась, как девчонка. Я посидела минут десять и ушла.
Этот маленький скандалик мог бы ведь и со мной случиться. Кто мне сказал, что я застрахована от связи с каким-нибудь Кучкиным? Одна только разница и есть, что я вдова и
не надувала бы мужа.
Надувать — неизящное, но хорошее слово. Как там
не мудрствуй; а даже, я думаю, и Кучкин смотрит на Софи свысока, если только рассуждает сам с собой. Нашим барыням, конечно, ничего
не стоит постоянно лгать и жить с двумя мужьями. Но если бы любовники их
не были так глупы, они бы сами отучили их от
этих пошлых интрижек.
Ну, а если б
этого не было? Веселей бы
не стало.
Впрочем, попадаются курьезы… Вот, например, вчера я очень смеялась. Есть здесь барыня, Плавикова. Я ее и в прошлом году встречала, но редко. Она лезет в большой свет, из всех сил выбивается.
Это бы еще ничего. Но она страдает ученостью, собирает у себя сочинителей каких-то,
не знаю уж каких… Да и
это бы еще ничего.
Меня
это и смешило, и раздражало. Я все-таки
не знала, что такое Спиноза; а спрашивать у
этой педантки я, конечно,
не желала.
— Ах, Боже мой, кто ж
этого не знает.
Этот вопрос отзывался, кажется, насмешкой. Взглянула я на нее: улыбка телячья, но
не язвительная.
— Есть много интересных предметов… на них
не обращают внимания в свете. Я вам пришлю
эту статью: она очень мило написана.
Из деликатности Плавикова
не сочла нужным обучать меня тому, что такое Спиноза. Деликатность деликатностью, а мне все-таки было досадно, что я осталась ни при чем,
не умея даже сообразить: что бы
это такое было"Спиноза"?
Какой Тимофей Николаевич?
Это было хуже Спинозы. Спиноза, по крайней мере, Бог его знает, что-то такое иностранное. Я имела наконец право faire de ce Spinoza [пренебречь
этим Спинозой (фр.).], но
этот Тимофей Николаевич, вероятно, какая-нибудь знаменитость наша, русская. Плавикова мне
не прибавила даже фамилии. Вся кровь бросилась мне в голову.
— Какой ум! — разливалась Плавикова. — Переспорить его нельзя было; но сердце льнуло всегда к тому, что говорил Тимофей Николаевич. Я
не могу без слез об
этом вспоминать.
Экая противная! Как мне хотелось в
эту минуту оборвать ее. Но как? Надо было хоть что-нибудь знать о всех
этих Тимофеях Николаевичах, Алексеях Степановичах, Иванах Ивановичах,
не знаю уж как их там по батюшке!
— Заверните ко мне, — вдруг повернула Плавикова на приятельский тон. — Вы такая милая. У меня по четвергам всегда кто-нибудь, de la république des lettres [из ученого сословия (фр.).]. Мой муж
не любит
этого. Он находит, что я синий чулок. И вы тоже находите. Я знаю. Но мы сойдемся. Я вижу.
Но мне от
этого все-таки
не легче.
Какая бы она там ни была, смешная или нет, искренняя или фальшивая, она все-таки читает о Спинозе, а я даже
не имею понятия о том: зверь
это какой, человек или наука?
Разумеется, я там
не знаю
этих сочинителей; они, вероятно, большие замарашки, но все-таки они должны быть занимательнее наших garèons d'ambassades и недорослей из дворян.
Если б я и решилась поехать, то разве на несколько минут поглядеть, как хозяйка драпируется в своем Hôtel Rambouillet… Я читывала про
этот Hôtel. Были же ученые женщины. Задавали всем тон. И никто над ними
не смеялся. Вероятно, там говорилось
не раз и о Спинозе. Так ведь то во Франции.
Я, право,
не бегалаза
этой Плавиковой; но она сама опять пристала ко мне.
Начать с того, когда я решилась ехать, вопрос: как одеться? — остановил меня. Если там все будут одни мужчины, надо надеть темное платье, даже черное. Недурно показать полное презрение к замарашкам-сочинителям. Да и потом, явитесь вы в хорошеньком туалете и вдруг ни один из
этих уродов
не догадается даже надеть белый галстук? А если там будут и женщины? Я очень волновалась.
Плавикова вздумала представлять мне своих гостей. Как нелепо! Их было человек пять, шесть. Все еще сидели за чаем. Должно быть, они
не очень рано собираются,
эти оборвыши. Какие растрепанные! И все — в сюртуках. Один был только во фраке. Я где-то видала его. Фамилия его Домбрович.
Я прекрасно запомнила его фразу. Все рассмеялись. Кажется,
это какой-то стих. Но откуда?
Не знаю.
Третий экземпляр: толстый господин, отирал все лоб платком. Ни дать ни взять, швейцар у Софи. Такая фамилия, что я чуть-чуть
не фыркнула, когда Плавикова представила мне и
этого урода. Что-то вроде Гелиотропова… Нет,
не Гелиотропов. Духовное что-то… наверное, из кутейников.
—
Не изволите заниматься
этим вопросом?
Он
не рисовался. Все
это сказано было шутливым тоном. Некоторые слова произносил он особенно смешно. Я отдохнула от пыхтения г. Гелиотропова. Я чувствовала, что
этот Домбрович очень умный человек и, вероятно, с талантом, потому что он une célébrité [знаменитость (фр.).]. И говорить мне было с ним легко. Он меня
не забрасывал словами. Никаких Спиноз и Тимофей Николаевичей
не явилось в разговоре. Главное: mon ignorance ne perèait pas [мое невежество
не обнаруживалось (фр.).].
Но
эта мягкость, в сущности, смутила меня еще более. Мне делалось все больше и больше совестно, что вот есть же у нас порядочные люди, хоть и сочинители; а мы их
не знаем. Да
это бы еще
не беда. Мы совсем
не можем поддерживать с ними серьезного разговора.
Этот Домбрович был очень мил,
не подавляя меня своим превосходством; но ведь так каждый раз нельзя же. Унизительно, когда с вами обходятся, как с девочкою, и говорят только о том, что прилично вашему возрасту.
Я
не скучала. Но хорошенького понемножку. Cette bohème me répugne, tout de même [Все же
эта богема мне отвратительна (фр.).].
Но вот что я заметила. Только около француженок и толпятся мужчины. Что уже с ними говорят золоченые лбы,
не знаю, но что-нибудь да говорят и даже громко хохочут. Конечно, врут неприличности. Но умеют же
эти француженки хоть как-нибудь расшевелить их, по крайней мере, делать их забавными.
Не может же
это так продолжаться. Нужно на что-нибудь решиться. Но на что?
Да то ли еще рассказывал мне Кучкин. Другая девочка из того же выпуска…
Эта похитрее. Сразу
не поехала ни с кем и начала поддразнивать своих обожателей: кто больше даст. И Мишель Кувшинин, самый умный мальчик, на прекрасной дороге, теперь назначен куда-то губернатором, предлагал ей сто шестьдесят тысяч выкупными свидетельствами!!
Я понимаю, что может кадет или офицерик увлечься танцовщицей; но возиться с ними десять, пятнадцать лет, обзавестись целым семейством и нежничать со старой и глупой бабой, которая играет балетных королев…
не понимаю. Когда я об
этом раздумаюсь, мне страшно досадно.
Я таки настояла, чтобы она меня приняла, а потом и сама
не рада была. Сколько
эта женщина выстрадала! Я в первый раз видела, чтоб можно было так любить своего мужа. И кто же
этот муж? Олицетворенная солдатчина,"бурбон", как называл таких военных мой Николай, прыщавый, грязный, с рыжими бакенбардами, глупый, пошлый до крайности. Ну, такой человек, что я бы прикоснуться к себе
не дала.
И тут она мне сказала такую вещь и, главное, таким тоном… я никогда
этого не забуду...
И я узнала, что Елена была у
этой мерзавки Леонтины, в ногах у нее валялась, умоляла ее
не отнимать у нее совсем мужа.
Гулять! Никогда я
не любила ходить, даже девочкой. Да нас совсем и
не учат ходить. Кабы мы были англичанки — другое дело. Тех вон все по Швейцариям таскают. Как ведь
это глупо, что я — молодая женщина, вдова, пятнадцать тысяч доходу, и до сих пор
не собралась съездить, ну хоть в Баден какой-нибудь. Правда, и там такие же мартышки, как здесь. Поговорю с моим белобрысым Зильберглянцем. Он мне, может, какие-нибудь воды присоветует. Но ведь
не теперь же в декабре.
Спала я до сих пор как убитая; а теперь всю ночь
не сплю. Так-таки
не сплю. Вздрагиваю каждую минуту. Никогда со мной
этого не было. Я помню, Николай даже смеялся надо мной. Говорил, что у меня под ухом"хоть из пушек пали". Я, бывало, как свернусь калачиком, так и сплю до утра…
Сегодня у меня такой цвет лица, что хоть косметики употреблять. Правда, я никогда
не бывала румяна; но я делаюсь похожа на ногтоед. Скоро я принуждена буду искать темноты. Все
это очень невкусно.
На
этом самом бале я опять встретила Домбровича. Зачем он всюду шатается? Танцевать
не танцует. Наблюдает, что ли, нас? Как
это смешно.
Эти сочинители, в сущности, фаты, и больше ничего; только и думают о своей собственной особе. На Михайловском театре давали как-то преумную пьеску:"L'autographe". Сочинителя играл Дюпюи. Его очень ловко осмеяли: подкупили горничную, чтобы она притворилась влюбленной. И он поддался на
эту удочку.
— Non, je n'ai pas cette infirmité [Нет, я
не страдаю
этим недугом (фр.).].
Все утро вчера металась как угорелая. Я заказала себе домино.
Эти мерзкие портнихи вывели меня из терпения своим плутовством. Я придумала себе такое домино, чтоб меня ни один урод
не узнал.
Я никак
не ожидала, что такая толпа бывает в
этих театральных маскарадах. Сразу меня просто оглушило.