Неточные совпадения
Мне очень досадно,
что я
не в Михайловском театре. Деверия должна нынче канканировать. В прошлую субботу я так хохотала. Старик Верне пресмешно был одет в солдатский мундир и красные панталоны. В пятой фигуре он выделывал соло… Недавно я видела Лелеву: давали"Десять невест". После французов это — детские танцы. Мне бы хотелось увидать настоящий, канкан. А где его увидишь? Поехать на пикник… Или попасть
к Огюсту, когда приедут мужчины с француженками?
Муж ее
не только
к ней
не подходит, но и сам
к себе как-то до сих пор приладиться
не может; тяжелая, сухая фигура, штатский генерал, департаментский экзекутор со звездой, вот
что он такое.
Боже мой, как противно! Я все прощу и мужчине, и женщине: самую гадкую безнравственность; но только
не это вранье! И есть ведь дураки: начинают верить,
что действительно женщина принесла им жертву,
что на них накинута петля и нужно им на веки вечные поступить в крепостное услужение
к своим любовницам.
Не знаю, много ли их, этаких идиотов; но если бы они
не водились, и женщины перестали бы манериться!!!
— Какой ум! — разливалась Плавикова. — Переспорить его нельзя было; но сердце льнуло всегда
к тому,
что говорил Тимофей Николаевич. Я
не могу без слез об этом вспоминать.
Дом мне понравился, но самый маскарад — нестерпимая скука. Если б кто хотел узнать степень глупости наших милейших молодых людей, пусть наблюдает за ними в маскараде. Стоят как кариатиды в своих вызолоченных касках со звездой. Подойдешь
к одному из них, заговоришь… Улыбнется бараньей улыбкой, промычит
не знаю
что… вот вам и все остроумие. Какие подурухи могут еще интриговать наших недорослей?..
Я таки настояла, чтобы она меня приняла, а потом и сама
не рада была. Сколько эта женщина выстрадала! Я в первый раз видела, чтоб можно было так любить своего мужа. И кто же этот муж? Олицетворенная солдатчина,"бурбон", как называл таких военных мой Николай, прыщавый, грязный, с рыжими бакенбардами, глупый, пошлый до крайности. Ну, такой человек,
что я бы прикоснуться
к себе
не дала.
К обеду голова у меня немножко проходит; а после обеда опять начнет в виски стучать. Я приезжаю на вечер в каком-то тумане. Чувствую,
что ужасно глупа. Я уж себе такую улыбку устроила, вроде того, как танцовщицы улыбаются, когда им подносят букеты. Рот с обеих сторон на крючках. Этак, конечно, покойнее, когда головная боль
не дает сообразить,
что дважды два четыре; но на
что же я похожа? На китайского божка.
Вскочила на кресло, потом села верхом на барьер ложи, перегнулась так,
что я уже и описать
не могу, чмокнула какого-то мужчину, соскочила опять вниз и начала снова приставать
к тому же домино.
Но будто им весело? — спрашивала я себя. По крайней мере три четверти мужчин сидят, выпуча глаза, или стоят и глупо улыбаются. Я ни
к кому
не подходила, и на меня никто
не обратил внимания: я была уж очень укутана. На танцы мне
не хотелось смотреть. Говорят,
что это все наемные танцоры. Из ложи я заметила только одного пьеро. Наверно, куафер. Он меня рассмешил, очень уж ломался, и руками, и ногами…
Она говорит как равная. Да и
чему ей завидовать? Мужчины, правда,
не смеют входить
к ним в ложи. Это только особый genre; зато в коридоре стоит целая толпа; а
к нам в кои-то веки кто-нибудь забредет.
Но попробуйте-ка запереться у себя вот, на Английском проспекте, посидите вы неделю, две, а потом
не то
что к княгине Татьяне Глебовне кинетесь как на какой-нибудь оазис, на первый soirée causante [званый ужин (фр.).] средней руки, где разговором заправляет турецкий атташе — эфенди!
Как жалко! Степа пишет,
что его задержало что-то… на какой-то съезд отправился в Бельгию. Раньше февраля
не будет. «А то, прибавляет,
не лучше ли уж
к весне,
чем в распутицу отправляться в деревенские края». Вот я бы его познакомила с Домбровичем. Он, правда,
не в таком вкусе, но им бы, по крайней мере,
не было скучно у меня.
Федор Христианыч доставляет мне аккуратно пятнадцать тысяч. Я
не обираю Володьку и пятнадцати этих тысяч
не проживаю. Я еще
не считала,
что у меня остается
к 1-му января. Наверно, тысячи четыре. Когда он подрастет, я ему составлю капитал в сто тысяч, даже больше, потому
что будешь стариться, меньше денег на тряпки.
Я перечла,
что написала сегодня. Как это странно! Никто мне
не подсказывает, а ведь я пришла
к тому самому,
что говорит Домбрович. И выходит,
что нужно помириться с этим светом, au risque de chercher midi à quatorze heures! [рискуя искать невозможного! (фр.).]
Мы вернулись
к столу. Постные физии наводили друг на друга ужасное уныние. Сначала блаженная читала чьи-то письма от разных барынь. Два письма были из-за границы. В одном такие уж страсти рассказывались: будто англичанин какой-то вызывает по нескольку душ в раз и заставляет их между собой говорить."Когда он меня взял за руку, пишет эта барыня, так я даже и
не могу вам объяснить,
что со мной сделалось". Недурно было бы узнать,
что это с ней сделалось такое?
Домбрович рассказывает,
что одна псковская дама ездила часто
к его кузине, madame В. (ну, уж я никак бы
не сказала,
что madame В. кузина Лермонтова.
— Клянусь вам Богом, Марья Михайловна!.. Меня ведь до смерти смешили разные критические статьи о моей особе. Чего-чего только
не навязывали мне! И высокие гражданские чувства, и скорбь за меньшую братию, и дальновидные социальные соображения, просто курам на смех. Господа Доброзраковы и Синеоковы теперь меня презирают. А ведь им бы нужно было сопричислить меня
к лицу своих начетчиков.
— Грустного тут ничего нет. Мы дело свое покончили; а если русскому юношеству угодно питаться тем,
что ему пережевывают все эти анахарсисы, — на здоровье! Теперь, — сказал он после небольшой паузы, — вы уж меня больше
не станете исповедовать по части литературы. Сей сюжет столь пресен,
что два раза возвращаться
к нему нельзя.
Была я у Вениаминовых. Сначала поехала с визитом.
Что это за женщина? Я ее совсем
не понимаю. Она ведь по рождению-то из очень высоких. Все родство в таких грандёрах,
что рукой
не достанешь! Сама она, во-первых, так одевается,
что ее бы можно было принять за ключницу. Принимает в раззолоченной гостиной, как говорит Домбрович, а уж вовсе
не подходит
к такой обстановке.
Я нахожу,
что у Clémence, хотя ее maman, вероятно, и
не была светлейшая княгиня, тон такой,
что Вениаминова
не годится
к ней и в кухарки.
Одно утешение,
что к Вениаминовой никакая выскочка уж
не попадет. On s'ennuie, mais on s'ennuie honorablement! [Все скучают, но скучают по-благородному (фр.).]
Вениаминова
к нему
не то
что с решпектом, а
не так, как с нами, ни разу
не сказала: навоз. Правда, Домбрович умеет с ней говорить. У него пропасть такту. С такой барынькой, как Вениаминова,
не очень-то легко найти настоящий тон.
К чести своей я скажу,
что я
не подделывалась ни
к хозяйке, ни ко всей ее гостиной.
Да
что в самом деле, разве я поступила
к нему в обучение? Даже смешно. Мне кажется, я уж слишком восторгаюсь его умом. Говорила я с разным народом, с государственными лицами, и то
не теряла своей амбиции.
Отнимите у нее право и привычку… лаяться… (это слово
не нарядно, зато как нельзя больше подходит
к жаргону Антонины Дмитриевны), и
что же останется?
Попади мы с вами в гавань
к такой чиновнице, согласитесь,
что раскусить ее было бы вовсе
не трудно.
— Это все
к вопросу
не относится, — перебил он. — Отвечайте мне категорически, способны вы выйти еще раз замуж? Любовь тут пока ни при
чем. Положим даже,
что вы
не особенно любили вашего первого мужа, это все равно.
Ну, а когда
не о
чем будет больше говорить? Ведь настает всегда такая минута.
Что ж мы будем с ним делать? Я ведь могу
к нему привыкнуть. Он все повторяет: я старик, я старик. Вовсе он
не так стар, да о летах мужчины сейчас и забываешь. Привлекает собственно ум. Вкусивши сладкого, горького
не захочешь. После Домбровича
не пойду же я хихикать с Кучкиным. Предоставляю это удовольствие Софи…
Начала я записывать в эту тетрадку от смертельной скуки. Ну, а теперь мне вовсе
не так скучно. Вечера у меня заняты, днем я еле-еле успеваю кончить туалет
к визитам. Глупая сентиментальность. Вот мне
что еще забрело в голову; опять-таки насчет законного брака.
Целую неделю я плясала. Опротивели мне танцы до гадости… Я почти
не на шутку собралась в Москву,
к тетке. Домбровича все эти дни я
не встречала. Тут я почувствовала,
что мне от того именно так скучно,
что я его
не вижу. Три дня я никуда
не выходила. Сидела или лежала на кушетке, ничего
не читала, ничего даже
не записывала…
Такая на меня напала слабость,
что я еле-еле тащилась. Пешком я знаю одну дорогу:
к Невскому. Я опять пошла по стороне Гостиного двора и дальше, через Аничков мост, до Владимирской.
Не знаю уж, думала ли я о Домбровиче и об нашей встрече две недели назад.
Говорить я уж ничего
не могла, да и
что ж тут сказать? Разразиться бранью! Это было бы милее всего. Я подошла
к дивану, надела платок, пальто, башлык.
Если я вам заговорю о своей страсти, вы меня пошлете
к черту; но если я вам скажу,
что все в вашем существе,
что вызывает любовь,
что просится наружу: ум, блеск красоты, каприз, — все, все нуждается в тонком понимании, а
не в пустом волокитстве, это будет сущая правда, и вы мне поверите
не сегодня, так чрез несколько дней…
Вот я и пришла
к тому же концу, с
чего начала. Если бы я была совсем чиста, мне бы
не пришлось теперь вертеться, как белка в колесе.
— Да-с, — обратился ко мне Домбрович с такой физиономией,
что я покатилась со смеха. — Но тут есть обстоятельства весьма тонкого и, так сказать, деликатного свойства. Вы все, mesdames, принадлежите
к одному и тому же обществу. Стало быть, всякие рекомендации были бы излишни. Но пятая женщина
не принадлежит
к нему.
Как жалко,
что Володька еще клоп. Если б ему было теперь лет десять, мой сочинитель его бы прекрасно воспитал. А теперь
не знаю, кто его будет воспитывать. Домбровичу сорок два года.
К тому времени, когда Володька подрастет, моему сочинителю будет за пятьдесят. Жалко,
что он такой старик! А тогда, через десять лет, неужели я его брошу? Всегда он жил холостым, а умирать придется одному, в холостой квартире…
А если видишь,
что человек любит тебя,
не на ветер, хорошей фамилии, может тебя обеспечить, да
к тому же сам тебе нравится… ну, тогда и решаешься жить с ним.
— Вовсе нет. Я говорю с тобой немножко полегче,
чем бы я говорил, если б ты была совсем здорова. Но я и
не думаю подслащивать твоих нравственных страданий.
К чему? Изменить то,
что ты чувствуешь теперь, я
не могу и
не желаю. Но помочь тебе иначе смотреть на свое окаянство, это другое дело. Крайности самопрезрения и разных других ужасов происходят всегда от ложной мысли, а
не от ложного чувства.
— Как тебе будет угодно. Если
не надоем, поживу, посмотрю,
что у вас тут делается, посоображу кое-что, а там
к осени опять назад; но тогда и тебя возьмем.
Я его еще рассматриваю, но уже чувствую,
что если я останусь с тем,
что у меня было прежде в голове, я никогда
не пойму Степы и
не привяжу его
к себе.
Мы еще вернемся с тобой
к этой пункту; а теперь, чтобы показать тебе, до какой степени может простираться в них ложь на самые серьезные факты жизни, я тебе приведу ходячий рассказ о том,
что г. Домбрович, наезжая сюда, в Петербург, одну зиму рассказывает,
что у него пять человек детей, другую,
что у него никогда
не было детей, третью,
что он и женат никогда
не был.
— Так, так, Маша. У тебя нет крепостничества во взглядах. Но ты никак
не смотришь на все,
что ниже тебя по светскому положению: ни дурно, ни хорошо. Значит, ты
не имела никакой возможности присмотреться
к таким существованиям, в которых есть тип, т. е. идея, правило. Все,
что около тебя, в твоем свете, блуждает так же, как и ты.
Как это странно,
что к детям привязываются, ничего от них
не требуя.
Запишу, во-первых, все,
что мне рассказывала про себя Лизавета Петровна. Мы с ней говорим все по-русски. Какой у нее славный язык! Этак ни одна наша барыня говорить
не умеет. Плавикова знает про Спинозу; но у нее такой же винегрет, как и у всех нас: сказала фразу по-русски, а приставить
к ней вторую, так сейчас же за французское слово.
Я никогда
не была набожна, но перед выходом замуж, с год, может быть, во мне жило полудетское, полусознательное чувство религиозного страха. Все это испарилось. Четыре года прошли — и я ни разу
не подумала даже,
что можно о чем-нибудь заботиться, когда жизнь идет своим порядком, делаешь,
что другие делают, ездишь
к обедне, подаешь иногда нищим, на страстной неделе иногда говеешь и в Светлое Воскресенье надеваешь белое платье.
Лизавета Петровна
не допрашивала меня: тверда ли я в катехизисе, езжу ли ко всенощной и
к заутрени. Я
не знаю, набожна ли она по старому и по новому; ест ли она скоромное или постное; но я вижу,
что в ней живет живая сила,
что ее больное тело держится непоколебимой верой.
При мне сегодня Лизавета Петровна села на кровать
к одной очень изнуренной женщине. Остальные собрались в кучку. Она им читала Евангелие. Говорила она так же горячо, как всегда, и,
что мне особенно понравилось, она
не старалась вовсе подделываться
к этим женщинам. Если в них
не все замерло, они, конечно, должны были чувствовать,
что Лизавета Петровна
не играет комедию, а глубоко любит их.
Лизавета Петровна поразила меня! Я схватилась за ее руку и впилась в нее глазами, точно желая взять у нее, занять хоть на минуту ее душевную силу. Она пошла прямо
к одной из женщин, сидевших на диване,
к самой красивой; подошла, назвала ее по имени, поздоровалась, села рядом с нею и заговорила как ни в
чем не бывало.
Нас ей представили. Сначала она, кажется, ничего
не поняла, в
чем дело. Мы говорили с ней по-немецки. Сообразивши, она как-то странно улыбнулась, посмотрела пристально на меня и сказала нашему спутнику,
что не угодно ли нам пожаловать
к хозяйке.
Лизавета Петровна сделала все,
что могла. Она присела
к столу и прямо заговорила с той француженкой, которая
не участвовала в игре. Наружность этой женщины показалась мне оригинальнее всех остальных: высокая, довольно худая, брюнетка с матовым лицом, в ярком желтом платье, которое
к ней очень шло. Голова у нее кудрявая, в коротких волосах. Огромные, впалые глаза смотрят на вас пронзительно, и все лицо как-то от времени до времени вздрагивает. Голос низкий, сухой, повелительный.
Лизавета Петровна говорит по-французски прекрасно, с одушевлением и большим изяществом. Но я сейчас же увидала,
что она
не попадает в тон француженки. И
к стыду моему я должна сознаться,
что во мне оказалось больше талантов для сношений с женщинами раззолоченных гостиных.