Неточные совпадения
Читать мне
не хочется… Прислал мне Исаков какие-то глупые книжонки. Третьего
дня я заехала и говорю мальчику Сократу: пожалуйста,
не давайте мне этого Гондрекура. А он все-таки прислал. Да, впрочем, все равно. И в Жорж-Занде нынче такая чепуха. В божественность ударилась.
В три, четыре
дня его
не стало.
Иной раз чепуха какая-то, т. е.
не то что чепуха… надо знать в чем
дело, а я
не знаю.
Старикашки — все лучше. В тех хоть есть старомодное селадонство; по крайней мере смешно. Я даже люблю иногда стравить их, чтоб они при мне рассуждали о
делах. Я ничего
не понимаю, но этого совсем и
не надо. Женщине, если она
не окончательный урод, ничего
не стоит красиво отмалчиваться. А они так из кожи и лезут: щегольнуть передо мной своими министерскими головами.
Тут я
не вытерпела. Напела-таки я ей. Ее
дело вешаться на шею такому болвану, как Кучкин; но я слышать
не могу, когда наши барыни строят нелепые фразы о своих жертвах и страданиях.
Гулять! Никогда я
не любила ходить, даже девочкой. Да нас совсем и
не учат ходить. Кабы мы были англичанки — другое
дело. Тех вон все по Швейцариям таскают. Как ведь это глупо, что я — молодая женщина, вдова, пятнадцать тысяч доходу, и до сих пор
не собралась съездить, ну хоть в Баден какой-нибудь. Правда, и там такие же мартышки, как здесь. Поговорю с моим белобрысым Зильберглянцем. Он мне, может, какие-нибудь воды присоветует. Но ведь
не теперь же в декабре.
Лазаря я перед ним
не пела и
не сочла нужным каяться в своем невежестве; зачем же, в самом
деле, сейчас же становиться в положение малолетней.
— В том-то и
дело, — ответил он, несколько прикусивши верхнюю губу, — что я бываю в свете вовсе
не в качестве литератора.
Вот если бы Степа приехал поскорее, эта зима могла бы пройти очень весело. В свет его, конечно,
не затащишь. Он будет так же браниться, как и прежде, но я бы его к Плавиковой. Устроила бы себе там свой маленький двор. А в отдалении пускай себе разные Гелиотроповы отирают свои лбы и сапят. Ça aurait du piquant [Это было бы пикантно (фр.).]. У себя бы назначила
день. Для Степы выбрала бы из барынь кто поумнее. После танцев и всякого пустейшего вранья я хоть бы немножко освежалась.
В самом
деле, куда я денусь, если
не стану ездить в свет?
Все это такие мелочи, что больше двух часов в
день и
не взяло бы, разве уж самой выдумывать какие-нибудь занятия.
Если б представился случай, я
не прочь; но все эти добрые
дела наполовину мода, реклама, или, опять-таки, спасение от скуки.
Право, я хоть
не участвую в этих добрых
делах, а большого угрызения совести у меня нет. По крайней мере, я лишних глупостей
не делаю. Вот постарше, когда мне будет под сорок, я тоже, наверно, попаду в попечительницы какого-нибудь приюта и сострою себе на веки вечные такую улыбку… un sourire de maternité… [материнскую улыбку (фр.).] Облекусь в темно-синее платье… le gros bleu… en désespoir de cause! []в синее… с отчаяния! (фр.).
Стало быть,
дело вовсе
не в том, сколько кто прочел книжек…
Ведь если
не удариться ни в хозяйство, ни в благочестие, ни в добрые
дела, ни в нигилизм, ни в ученость, что же остается? То, что я теперь делаю: танцовать и выделывать коньками свои вензеля? Так ведь это все там, наружи, на людях. А внутри, у себя дома, перед судом совести? Ничего… Так-таки ничего! Le néant! [Тщета! (фр.).]
Вот то-то и
дело, что никто из нас, женщин, никогда ничего хорошенько
не передумал. Повторяем, как сороки, одни слова; а что в них такое сидит —
не знаем.
Теперь и то взять. Ведь между этими спиритами есть разные вдовы, матери, дочери. Они
не могут помириться со смертью мужа, отца, сына. Это вовсе
не смешно. Для них это, в самом
деле, утешение. Они живут в это. Действительно, вызывают они души, или так им кажется — это решительно все равно, только бы они были довольны.
Я скажу вот еще что: если бы, в самом
деле, можно было говорить с покойниками, например, хоть бы мне с Николаем, тогда надо до самой смерти быть его женой духовно. Мне
не раз приходило в голову, что любовь
не может же меняться. Так вот: сегодня один, завтра другой, как перчатки. Что ж удивительного, если между спиритами есть неутешные вдовы. Они продолжают любить своих мужей… они ставят себя с ними в духовное сношение. Наверно, найдутся и такие, что
не выйдут уже больше ни за кого.
— Это у раскольников законоучители так называются. Помилуйте, давно ли я был чуть
не революционер, давно ли все кричали, что мои повести, так сказать, предтеча разных общественных землетрясений? И ничего-то у меня такого в помышлениях даже
не было. Какое мне
дело, пахнут мои вещи цивизмом или
не пахнут, возбуждают они мизерикордию или
не возбуждают? Я этого знать
не хочу!
— Позвольте, позвольте. Если вы добрый человек, вам вовсе
не все равно, какое впечатление делают ваши повести… служат ли они доброму или дурному
делу?
— Грустного тут ничего нет. Мы
дело свое покончили; а если русскому юношеству угодно питаться тем, что ему пережевывают все эти анахарсисы, — на здоровье! Теперь, — сказал он после небольшой паузы, — вы уж меня больше
не станете исповедовать по части литературы. Сей сюжет столь пресен, что два раза возвращаться к нему нельзя.
— Плясать семь
дней в неделю я
не желаю.
— Ах, в самом
деле!.. Никак нельзя… зато в субботу я никогда
не пляшу. Это мой
день в Михайловском театре.
— Случается, но очень, очень редко… Вот и вся неделя. Остается воскресенье… оно проходит всегда…
не знаю как. Это такой бестолковый
день!
— Да! Я вот что хотела вам сказать. Положим даже, что в этот маскарад я себя вела неглупо. Но ведь это всего один раз. Нельзя же все изучать разных Clémences. Несколько
дней в неделю идет у меня на пляс. Вы сами знаете: что там отыщешь нового? Все те же кавалеры, те же барыни, les mêmes cancans et la même vanité [те же сплетни и та же суета (фр.).]. Хоть бы я была Бог знает какая умница, — из них ничего нового
не выжмешь.
— Приезжайте, ma chère, приезжайте. У меня всегда бывает кто-нибудь, по воскресеньям. Мещанский
день. Только вам ведь будет скучно.
Не говорят о тряпках!
Из барынь были какие-то три фрейлины, старые
девы, в черном, птичьи носы. Говорят протяжно-протяжно и все только о разных кне-езь Григорьях… да о каких-то"католикосах"… Были еще две накрашенные старухи. Несколько девиц, самых золотушных. У Вениаминовой дочь, девушка лет пятнадцати. Они играли в колечко, кажется. Муж Вениаминовой точно фарфоровый, седой, очень глупый штатский генерал, как-то все приседает. Кричит
не меньше жены. Все, что я могу сказать об этом вечере: подавали мерзейшие груши, точно репа.
Да что в самом
деле, разве я поступила к нему в обучение? Даже смешно. Мне кажется, я уж слишком восторгаюсь его умом. Говорила я с разным народом, с государственными лицами, и то
не теряла своей амбиции.
Адъютант ей отрежет, чтоб она в мужские
дела не совалась.
Мне было и досадно, и приятно, что Домбрович выпутался. Но я
не хотела уже сводить опять разговора на самое себя. В самом
деле, точно навязываться ему. Он это понял и заговорил о другом.
— Да-с, без него
не могу продышать ни единого
дня.
Начала я записывать в эту тетрадку от смертельной скуки. Ну, а теперь мне вовсе
не так скучно. Вечера у меня заняты,
днем я еле-еле успеваю кончить туалет к визитам. Глупая сентиментальность. Вот мне что еще забрело в голову; опять-таки насчет законного брака.
Ведь это что-нибудь да значит. И милее всего:
не только при их жизни, но и потом хвалят их ум, говорят о их добрых
делах и прощают им разные грешки. Значит, их добродетель —
дело второстепенное.
Да, но ведь то исторические женщины, а
не мы грешные. Нас что же может оправдать? Какие такие
дела? Мы умеем только проживать крестьянские деньги…
Целую неделю я плясала. Опротивели мне танцы до гадости… Я почти
не на шутку собралась в Москву, к тетке. Домбровича все эти
дни я
не встречала. Тут я почувствовала, что мне от того именно так скучно, что я его
не вижу. Три
дня я никуда
не выходила. Сидела или лежала на кушетке, ничего
не читала, ничего даже
не записывала…
Я
не знала, где живет Домбрович. Написать нельзя было. На третий
день я послала Семена узнать о его квартире в адресный стол. Адрес я достала; но написать все-таки
не решилась. Придумывала так и этак: устроить вечер или позвать кого-нибудь обедать. Нет! все эти мартышки так мне опротивели… Я
не имела никакого желания созывать их; а приглашать Домбровича одного было бы просто rendez-vous [свидание (фр.).].
Я выслушала и нисколько
не удивилась такому предложению. Мне в самом
деле было очень плохо…
Если я вам заговорю о своей страсти, вы меня пошлете к черту; но если я вам скажу, что все в вашем существе, что вызывает любовь, что просится наружу: ум, блеск красоты, каприз, — все, все нуждается в тонком понимании, а
не в пустом волокитстве, это будет сущая правда, и вы мне поверите
не сегодня, так чрез несколько
дней…
Я ему написала в записке, что он сделал преступление! Но полно, так ли это! Бросить слово легко; но доказать его
не так-то! Самый поступок
не есть же преступление. Ну, увлекись я в эту минуту немножко больше. Будь он помоложе, посвежее… Как знать? Я бы, вероятно, тоже плакала на другой
день; но его бы
не обвиняла. Презирала бы только себя. Значит,
дело тут
не в том, что случилось, а в том, как случилось.
И выходит, что в моем собственном поведении были какие-нибудь… certaines avances [некие авансы… (фр.).]… только я их сама
не заметила, вот и все. Встретил он меня на улице, положим: я чуть
не шлепнулась; но ведь ничего
не стоит и притвориться, коли на то пошло. Он мне предлагает зайти. Я сейчас соглашаюсь. Во всяком случае, это подозрительно! И оправдываться только тем, что у нас с ним
не было до этого
дня никаких миндальностей, значит просто-напросто: приискивать отговорку.
Да надо еще сказать, что я была девчонка, едва распустившийся цветок, достойна была хоть какой-нибудь грации, изящного обхождения… Тогда-то и нужно беречь женщину и поэтизировать супружеские обязанности. А мужья-то нас и портят! Ни одного уголка
не оставят они в нашей женской натуре без оскорбления. Теперь"
дело мое вдовье", как говорила нянька Настасья. La susceptibilité est un peu tardive! [Обидчивость несколько запоздалая! (фр.).]
Ощутила некоторый страх, переступая порог этого святилища. И сейчас же ударилась в святость: начала говорить о католикосах. Толковали еще о каком-то экзархе Грузии. Я очень умильно улыбалась. Растрогала даже Вениаминову. Она мной
не нахвалится. Был Венцеслав Балдевич. В самом
деле, он красив. Присел ко мне и заговорил о французских романах, а затем и о Домбровиче.
Ведь я его
не со вчерашнего
дня знаю.
Домбрович заходит ко мне до обеда
не больше двух раз в неделю; а в остальные
дни я заезжаю в гостиный, приказываю Федору ждать меня около перинной линии и отправляюсь пешком к Александрийскому театру, в переулок, как бишь он называется, такое смешное имя… да, вспомнила, Толмазов переулок.
Вечером мы встречаемся только в свете и
не каждый
день. Ни разу Домбрович
не вошел в мою ложу. Да в опере он никогда и
не бывает.
Я про себя скажу, что уважала бы собственную персону в тысячу раз меньше, если б лицемерила перед самой собой. Я
не понимаю тех женщин, которые имеют любовников и целый
день хнычут, каются в своих прегрешениях утром, а вечером опять грешат.
Моя совесть совершенно спокойна. Голова
не занята вздором, как прежде. Я
не хандрю,
не требую птичьего молока. Все пришло в порядок. Я начинаю любить жизнь и нахожу, что с уменьем можно весь свой век прожить припеваючи, как говорит Домбрович,"с прохладцей", и сделать так, чтобы любовные
дела не требовали никаких жертв.
—
Не надо! — закричала я. —
Дело идет о женщине, а
не о мужчине.
Вы
не придете вновь,
Дней прежних наслажденья.
У меня зародилось маленькое сомнение. На
днях я непременно хотела, чтоб он мне рассказал про все свои семейные
дела. Мы с ним об этом никогда
не говорили. Он мне рассказал, что отец его и мать давно умерли. Есть у него небольшое именьице в Пензенской губернии. Ни братьев, ни сестер нет…