Неточные совпадения
Началось дело. Сидение в карцере длилось больше двух
недель. Допрашивали, делали очные ставки, добивались
того, чтобы он, кроме Зверева, —
тот уже попался по истории с Виттихом, — выдал еще участников заговора, грозили ему, если он не укажет на них, водворить его на родину и заставить волостной суд наказать его розгами, как наказывают взрослых мужиков. Но он отрезал им всего один раз...
Бред начался у него. Он слег и добрую
неделю то и дело терял сознание. Его перестали вообще беспокоить.
Перед ним неизменно, в течение нескольких
недель, стоял образец настоящего душевнобольного, тихого, способного выздороветь. Он не говорил и не делал ничего дикого или смешного; но чем больше изучал его Теркин,
тем отчетливее выделялись перед ним мины, звуки, взгляды, движения, каких «не сочинишь» по собственному произволу. Он мог усвоить их себе. Все это ему пригодится. Но его не оставляла боязнь — вместе с игрой лица и манерой держать себя и самому не впадать в психопатию.
Что было,
то прошло! Он ее любит… Она ему принадлежит! Чего же больше? Еще
неделя, две — и не будет ее в этих постылых комнатах.
Он не обмазывает медом «мужичка»; он, еще две
недели назад, в разговоре с Борисом Петровичем, доказал, что крестьянству надо сначала копейку сколотить, а потом уже о спасении души думать. Но разве мужик скопит ее фабричной лямкой? Три человека на сотню выбьются, да и
то самые плутоватые; остальные, как он выразился тогда, — «осатанеют».
С
тех пор Серафима жила здесь почти безвыездно, часто одна, когда он отлучался
неделями.
С
того перекрестка, где всего
неделю назад Теркин окликнул глухонемого мужика, они повернули налево.
— Я и не ожидала такой неурядицы. Как заброшен у нас народ! Сотского нет — уехал далеко, на всю
неделю; десятского — и
того не добилась. Одни говорят — пьян, другие — поехал в посад, сено повез на завтрашний базар. Урядник стоит за двадцать три версты. Послать некого… да он и не приедет: у них теперь идет выколачивание недоимок.
Так прозвали ее подруги, особенно одна, Маша Холтиопова.
Та всегда была больная, белая, точно молоком налитая, с чудной талией. Они клялись писать друг другу каждую
неделю. Первые два месяца писали, потом пошло туже.
Да и о чем писать? С
тех пор как она в Заводном, день за днем мелькают — и ни за что нельзя зацепиться. Спать можно сколько хочешь, пожалуй, хоть не одеваться, как следует, не носить корсета. Гости — редки… Предводитель заезжает; но он такой противный — слюнявый и лысый — хоть и пристает с любезностями. Папа по делам часто уезжает в другое имение, в Кошелевку, где у него хутор; в городе тоже живет целыми
неделями — Зачем? Она не знает; кажется, он нигде не служит.
Все мужчины — презренная дрянь, все: и этот землемеришка, и
тот барин-женолюб, которого она оберет не так, как его парижская"сударка", а на все его остальное состояние. Но презреннее всех — Теркин, ее идол, ее цаца, променявший такую любовь, такую женщину на что и на кого? На"суслика", которого землемеришка довел бы до"полного градуса"в одну
неделю!
— Нет, поезжайте!.. Обвенчаемся мы не
то через две
недели, не
то через месяц, где же вам ждать!.. Вы мою Саню видели; кажется, она вам обоим пришлась по вкусу?..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Он не брился, не одевался, лениво перелистывал французские газеты, взятые на
той неделе у Ильинских, не смотрел беспрестанно на часы и не хмурился, что стрелка долго не подвигается вперед.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две
недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А
то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. //
Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
— Нет, Павел Иванович, только на
том условии, чтобы деньги как можно скорее. Теперь вы мне дайте пятнадцать тысяч, по крайней мере, а остальные никак не дальше, как через две
недели.
— Ну, слушай, этот раз возьму, и
то из сожаления только, чтобы не провозился напрасно. Но если ты привезешь в другой раз, хоть три
недели канючь — не возьму.
Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома с благовонными чугунными лестницами, сияющей медью, красным деревом и коврами, зевающей за недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую
неделю город, мысли не о
том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных благодаря незнанью хозяйственного дела, а о
том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм.