Неточные совпадения
Он все еще волновался и, обыкновенно очень речистый, искал слов. Его не смущало то, что он беседует с
таким известным человеком;
да и весь тон, все обращение Бориса Петровича были донельзя просты и скромны. Волнение его шло совсем из другого источника. Ему страстно захотелось излиться.
И досада начала разбирать его на то, что капитан помешал их разговору,
да и сам он не
так направил беседу с Борисом Петровичем.
Так они и не справились до появления Кузьмичева, что случилось часа через полтора, когда красная полоса заката совсем побледнела и пошел девятый час. Сорвать пароход с места паром не удалось помощнику и старшему судорабочему, а завозить якорь принимались они до двух раз
так же неудачно. На все это глядел Теркин и повторял при себя: «Помощника этого я к себе не возьму ни под каким видом,
да и Андрей-то Фомич слишком уж с прохладцей капитанствует».
Она — жена судейского, служащего здесь больше пяти лет,
да еще в
такой должности, как следователь самого главного участка в городе.
Она была «порядочная», без сомнения, держала себя совсем прилично, хотя и смело, и одета была чудесно. До сих пор он помнит черную большую шляпу с яркими цветами, покрытую кружевом, откуда, точно из-под навеса, глядели ее глаза и улыбались ему.
Да, сразу начали улыбаться. Он было подумал: она над ним посмеивается, что он сидит
таким дураком.
Слова он, кажется, произносил не совсем верно, но он их
так заучил с детства,
да и она
так же. Но что бы они ни пели, как бы ни выговаривали слов, их голоса стремительно сливались, на душе их был праздник. И она, и он забыли тут, где они, кто они; потом она ему признавалась, что муж, дом — совсем выскочили у нее из головы, а у него явилось безумное желание схватить ее, увлечь с собой и плыть неизвестно куда…
За это он ей благодарен. Значит, в ней есть прямота. Противно ей ввести его к себе в дом и под личиною держать при себе в звании тайного любовника. При редких наездах ничего бы и не всплыло наружу. Тогда стало бы гораздо свободнее. Вот
такая встреча в саду показалась бы совсем простой встречей.
Да и надобности не было бы сходиться здесь по уговору. Просто явился к ним, когда мужа нет,
да и предложил пройтись на набережную.
Он не понимал даже, как мог он оторваться от нее и попасть на пароход.
Да и она, — скажи он слово, осталась бы до позднего часа, и тогда ее разрыв с мужем произошел бы сегодня же. Ведь нынче вечером должен приехать из Москвы Рудич. Но она ушла в допустимый час — часа в два. В
такой час она могла, в глазах прислуги, вернуться из сада или гостей.
И
так шло месяца два. Друг друга они успокаивали: Виттиху прямой расчет молчать. Откройся история, хотя бы и не через него, их выключат,
да и ему хода не будет, в инспекторы не попадет.
И когда он эти слова говорил Ивану Прокофьичу, то совсем и не подумал о клятвах Зверева насчет денежной поддержки его старикам. Не очень-то он и впоследствии надеялся на слова Зверева,
да так оно и вышло на деле.
Такого случая унизить и донять Ивана Прокофьева сход не упустит, а в судьях сидят его отъявленные «вороги»: Павел Рассукин
да Поликарп Стежкин.
Забор садика женщин шел вдоль межи и неглубокого рва. По ту сторону начиналась запашка. Раз он приложился глазом к щели… Стоял яркий знойный день. Солнце
так и обливало весь четырехугольник садика. Только там не было ни одного деревца. Впоследствии он узнал, что женщины выдергивали деревца с корнями. Начальство побилось-побилось,
да так и бросило.
— Что кочевряжишься! — крикнул ему кто-то. Ложись!.. Ты думаешь: в барчуки попал,
так тебя и пальцем не тронь?.. Небось! Будешь знать, паря, как н/абольшим дерзить
да потом блажь на себя облыжно напускать.
И в ту же самую минуту Теркина схватила за сердце боязнь, как бы «аспид» не прошелся насчет этого. У него достанет злобы,
да и всякий бы на его месте воспользовался
таким фактом, чтобы дать отпор и заставить прекратить приставанье, затеянное, как он мог предполагать, не кем иным, как Теркиным.
Дочь его и не хотела бы думать об этом,
да не может. Ей довольно противно сторожить смерть отца. Она не считает себя ни злой, ни бездушной. Но отец
так мучится, что для него кончина — избавление.
Про себя она зовет мужа «Север Львович», и это имя «Север» кажется ей сегодня смешным.
Да и весь-то он —
такое ничтожество… Теперь муж ничего не может над ней, ровно ничего. Еще много две недели, она опять подумала о смерти отца — и ее след простыл.
Зачем бежать? Почему не сказать мужу прямо: «Не хочу с тобой жить, люблю другого и ухожу к нему?»
Так будет прямее и выгоднее. Все станут на ее сторону, когда узнают, что он проиграл ее состояние.
Да и не малое удовольствие — кинуть ему прямо в лицо свой приговор. «А потом довести до развода и обвенчаться с Васей… Нынче
такой исход самое обыкновенное дело. Не Бог знает что и стоит, каких — нибудь три, много четыре тысячи!» — подумала Серафима.
Что говорить, человек он «рисковый», всегда разбрасывался, новую идею выдумает и кинется вперед на всех парах, но сметки он и знаний — огромных, кредитом пользовался по всей Волге громадным; самые прожженные кулаки верили ему на слово. «Усатин себя заложит,
да отдаст в срок»:
такая прибаутка сложилась про него давным-давно.
—
Да разве трудовым людям, — еще нервнее спросил Дубенский, — вот
таким хоть бы, как вы и я, следует откармливать буржуев?
«Ну
да, ну
да, — думал Теркин, — ты из
таких. Не уходился еще…»
— Он — ума палата… В разных передрягах бывал…
Да к тому же, как я его разумею, ничего бесчестного, неблаговидного он на душу свою не возьмет… Не
такой человек.
—
Да разве
так приспичило, Дубенский?
Нарочно он выбрал
такой пароход: на нем все мелкие купцы,
да простой народ, татары.
Может ли быть полное счастье, когда оно связано с утайкой и вот с
такими случайностями? Наверно, здесь, на этом самом пароходе, если бы прислуга, матросы, эта «хозяйка» и ее кавалеры знали, что Серафима не жена его
да еще убежала с ним, они бы стали называть ее одним из цинических слов, вылетевших сейчас из тонкого, слегка скошенного рта татарки.
И
так все пойдет, пока Серафима не обвенчается с ним. А когда это будет? Она не заикнулась о браке ни до побега, ни после. Таинство для нее ничего не значит. Пока не стоит она и за уважение, за почет, помирится из любви к нему со всяким положением.
Да, пока… а потом?
— Вася! Милый! Зачем
так ставить дело?.. Маменька и я вольны распорядиться этими деньгами, как нам совесть наша скажет… Мы не ограбим Калерии.
Да она первая, коли на то пошло, даст нам взаймы.
— Но я
так, из рук в руки от тебя, одной тысячи не приму, пока ты к ней не обратишься…
Да и то мне тяжко будет одолжаться из
такого источника.
— Скусно! — выговорила она по-волжски и дурачливо покривила носом. — Господи! Он сконфузился… Что, мол, из Большовой стало. Была великосветская ingenue… а тут вдруг мужик мужиком. Эх, голубчик! С тех пор много воды утекло. Моя специальность — бабы
да девки. Вот сегодня в «Ночном» увидите меня,
так ахнете. Это я у вас на Волге навострилась, от Астрахани до Рыбинска включительно. Ну, садитесь, гость будете!..
— Красавец мужчина!.. Знаю, что следовало бы нам закончить это рандеву честь честью,
да стоит ли, голубчик? Право, лучше будет
так, всухую, в память об ingenue саратовской труппы, о чистенькой барышне, жертве увлечения театральным искусством.
Такой оборот разговора Теркин нашел очень ловким и внутренне похвалил себя. — Пытал?.. Ха-ха!.. Я вам, Теркин, предлагал самую простую вещь. Это делается во всех «обществах». Но
такой ригоризм в вас мне понравился. Не знаю, долго ли вы с ним продержитесь. Если
да, и богатым человеком будете — исполать вам. Только навряд, коли в вас сидит человек с деловым воображением, способный увлекаться идеями.
— Это — мыло! Но из чего оно добывается? Вот в том-то вся и штука. Один бельгиец-техник предложил мне свой секрет. Нигде, кроме Америки
да наших нефтяных мест, нельзя с этим кусочком мыла
таких дел наделать!..
— Милый!
Да ты послушай и говори потом… Разве это не жалко: мать — умная женщина, всегда была с царем в голове — и вдруг в
такое изуверство удариться!
—
Да что ж ты
так волнуешься? — спросил он довольно ласково.
«
Да, воровская!» — повторил он уже от себя и не стал больше прибегать ни к каким «смазываниям» —
так он называл всякие неискренние доводы в свое оправдание.
Придираться к ошибке,
да еще к
такой мелкой и в письме, где он с первых же строк распознавал отличного «человека»!
— Нешто это удар грома, что ли, приезд Калерии Порфирьевны?.. К нему надо было готовиться.
Да, судя по ее письму, она совсем не
такая особа, чтобы бояться от нее каких-нибудь каверз.
В Серафиме начинал он распознавать яркий образец теперешней «распусты» (это слово он употребил не в первый раз сегодня, а выучился ему у одного инженера, когда ходил в нарядчиках). Он — крестьянский приемыш. Она — дочь
таких же мужиков, пробравшихся в купечество,
да еще раскольников. А что они из себя представляют? Их обоих кинула нынешняя жизнь в свалку и может закрутить
так, что и на каторге очутишься.
— Успокоились? — все
так же кротко спросила Калерия. — Это ничего, что заплакали… Мужчины стыдятся слез… И напрасно.
Да и передо мной?.. Я ведь уже Христова невеста.
—
Да мы утром походили вот тут. Я травок пособирала. Василий Иваныч в ту сторону пошел…
Так это давно было… в начале восьмого…
«
Да, выше», — подумал он совершенно отчетливо и не смутился
таким приговором.
— Но только знай, — вдруг громким и порывистым шепотом заговорила Серафима, — что я не намерена терпеть у нас в доме
такого царства Калерии Порфирьевны. Пускай ее на Волгу едет и лучше бы сюда не возвращалась; а приедет
да начнет опять свои лукавые фасоны — я ей покажу, кто здесь хозяйка!
—
Да вот, известие
такое я привезла. Что ж, все под Богом ходим…
— Таково ваше убеждение?.. Лучше, Василий Иваныч, пострадать,
да не отворачиваться от честного поступка. Ежели вы и боитесь за свою душу и не чувствуете к Симе настоящей любви — все-таки вы ее
так не бросите!
— Я и не ожидала
такой неурядицы. Как заброшен у нас народ! Сотского нет — уехал далеко, на всю неделю; десятского — и того не добилась. Одни говорят — пьян, другие — поехал в посад, сено повез на завтрашний базар. Урядник стоит за двадцать три версты. Послать некого…
да он и не приедет: у них теперь идет выколачивание недоимок.
— А ты выслушай. Репримандов я не желаю, голубчик. Мышьяк — мерзость. Хорош только для крыс. Также и головки от спичек.
Да нынче
таких и не делают почти. Все шведские пошли. Ну, хоть опиуму побольше, или морфию, или хлоралу, если цианкали нельзя, или той… как бишь, синильной кислоты.
— Ради Создателя, Василий Иваныч, простите вы ей! Это она в безумии. Истерика! Вы не знаете, вы — мужчина. Надо с мое видеть. Ведь она истеричка, это несомненно… Прежде у нее этого не было. Нажила… Не оставляйте ее там взаперти. Пошлите Степаниду… Я и сама бы…
да это еще больше ее расстроит. Наверно, с ней галлюцинации бывают в
таких припадках.
— Голубчик! Она вас до сумасшествия любит. Что ж это больше, скажите вы сами?.. Мне
так прискорбно. Внесла сюда раздор… Я рада-радехонька буду уехать хоть завтра…
да мне вас обоих до смерти жалко. Помирить вас я должна… Непременно!
Первая его забота была о Калерии. Наверно, ее лихорадит. Испуг, потрясение,
да и рана все-таки есть, хотя и не опасная.
Василий Иваныч его
так «уважает» и полное ему доверие оказывает, а он будет водку воровски пить,
да еще «нарежется», когда теперь-то и следует ему «оправдать» себя в глазах
такого чудесного барина.
Ему хотелось проникнуть в то, что теперь происходит или может произойти «промеж» Василия Иваныча и Калерии Порфирьевны. За барина он ручался: к своей недавней «сударке» он больше не вернется… Шалишь! Положим, она собою «краля»,
да он к ней охладел. Еще бы — после
такого с ее стороны «невежества». Этакая шалая баба и его как раз зарежет. Удивительно, как еще она и на него самого не покусилась.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Латынь из моды вышла ныне: //
Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, //
Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не
так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,