Неточные совпадения
«
Так отнеси ей, как до себя пойдешь, — решила матушка-казначея, —
да скажи, что как полакомится малость, может в кадушку спрятать…
— Если пастила,
так погоди, я тебя угощу…» Стали мы с ней ножницами ящик открывать, открыли,
да так и ахнули…
—
Так ты, Ананьич, заколоти
да схорони за оградой,
да чтобы никто не знал, никому об этом ни гугу…
—
Да ты, дядюшка, не бойся, я не доносчик, не выдам, чай, схоронить нес, по благословению вашей хрычевки…
так я тебе дело-то это оборудую в лучшем виде и ничего за это не возьму, окромя перстенька этого, ему он, мертвецу-то, не надобен…
Некоторые молодые послушницы, в числе которых была и знакомая нам Серафима, старались сойтись со своей новой подругой, но заметили, что матушка-игуменья косо смотрит на
такое сближение,
да и сама Мария была не из разговорчивых.
— Это что говорить, это вестимо
так, что от Бога, только ведь и снадобья от Него, от Отца Небесного,
да и все с молитвой, — возражала старуха.
— Дурил барин от нечего делать — вот и весь сказ. Тоже бары-то с жиру
да с праздности и не
такие чудачества выкидывают.
—
Да тут, я ее было хотел легонько кулаком в зубы,
так она мне
такую затрещину дала, что и сейчас не вспомнишь… — сознался учитель.
— Вот оно что… — беспомощно опустил руки сержант. — Учи уж
так…
Да учится ли?
«Беспременно этому делу виноват «старый оборотень»; умереть-то он умер, как следует, по человеческому, а домишко-то свой не забыл, душа-то его черная по земле мечется, нет-нет,
да и навестит старое жилище, — рассуждали между собою соседи. —
Так вот Ираиду видно грех и попутал, связалась с оборотнем, может он и вид мужа принял, и принесла дочку».
— Ах, ты, корова семиобхватная, ах, ты, лошадь стоялая, чертово отродье,
да я ли родила тебя, изверга
такого, вот лучше задушу тебя своими руками!.. — вдруг разразилась потоком ругательств Ираида Яковлевна и, как разъяренная тигрица, бросилась на дочь и схватила ее за горло.
Можно же после этого представить, как должна была поразить их новость, что у Дашки Ивановой объявился жених,
да еще не простой, не захудалый какой-нибудь парень, а
такой, что за него с руками и ногами выдали бы своих дочерей московские папеньки и маменьки, даже принадлежащие к богатым и знатным фамилиям Москвы.
— Мели Емеля, твоя неделя… Шито
да крыто все делано, только и всего… — замечали некоторые, особенно озлобленные и недоверявшие возожности при
такой жизни, какую вела Дарья Николаевна, «сохранить себя».
— Это ты, боярышня, правильно
так сказала, воли вашей сестре нашему брату давать не приходится: только за дело,
да вовремя, а
так зря дубасить тоже не годится, притупится, чувствовать побои не будет, страх к ним потеряет…
—
Да ведь для парня-то в ней нежность есть, ну,
так на барчука и смахивает… — заметил Салтыков.
— Как же не угадать-то… Видела это я, как он, сердечный, на вас поглядывал.
Да и молодец он из себя… Видный
такой, красивый, вас была бы на диво парочка…
—
Да, перво на перво, будто бы мы с ним в темном лесу на санях мчимся, вьюга
так и поет, полозья скрипят по снегу…
— Заснула опять, и снова он мне пригрезился. Снилось мне, что идем мы с ним цветистым лугом, утро будто бы летнее, раннее, на мураве-траве и на цветах еще роса не высохла, поляна далеко, далеко расстилается, и идем мы с ним уже давно, и я притомилась. «Сем-ка присядем», — говорю я ему. Выбрали мы местечко, уселись, солнышко
так хорошо пригревает, кругом все тепло
да радостно, вдруг, вижу я змея большая-пребольшая вокруг него обвивается и в горло ему жало впускает, я как вскрикнула и опять проснулась…
—
Да ни к чему, барышня, ни к чему, Дарья Миколаевна. К чему и быть им…
Так кровь девичья разыгралась, ну и полезло не весть, что в голову, — отвечала, после некоторого раздумья, Фимка, стараясь придать тону своего голоса возможно спокойный, даже небрежный тон.
«Ужели, действительно, обошел он меня вчера, околдовал окаянным взглядом своим, быстрым
да пронзительным», — вспомнила она слова Фимки, и как бы на этот мысленный вопрос в ее памяти восставало вчерашнее прощанье с Салтыковым, и глаза его
так и стояли перед ее глазами,
так и проникали в ее душу.
—
Да так, по домашности, по хозяйству…
— То-то
так красно говорите, не по-московски, у нас проще…
Да что же мы стоим… Прошу в гостиную… Может закусить хотите…
— Я и сама смекаю, что не считается… А зовут
так, что с ними поделаешь…
Да ну их… Теперь про вас сплетни сплетать начнут?
— Пожалел девушку, — передразнила его Иванова, — жалей своих девок, а моих не замай, а коли нравится, можете из-за нее и сюда шастаешь,
так купи, продам,
да и оба убирайтесь с моих глаз долой…
—
Да не
так, а коли говорят жених,
так пусть я и буду жених…
— Как ему доложиться, матушка-генеральша, вас-то ему, чай, боязно,
да и добрым людям в глаза глядеть, чай, зазорно… Уж
такую падаль выбрал, прости Господи,
такую, что… тьфу…
—
Да ты в уме ли брехать
такое несуразное?.. — разгневалась генеральша.
«
Да неужели это правда? — думала она. —
Да неужели же он решится
такой позор положить на всю нашу фамилию… Мечтатель он, это верно… Не ладно тут у него, по всем видимостям…»
—
Да, это
так, тетушка; но вы знаете как я люблю вас и уважаю, я вас считаю моей второй матерью, и мне было бы очень тяжело, что именно вы смотрите
так на этот брак мой, вообще, на избранную мною девушку в особенности, и даже, пожалуй, не захотите благословить меня к венцу…
Но надумать и здесь он так-таки ничего и не смог,
да ему и не пришлось первому начинать разговор. Начала его сама Дарья Николаевна.
— А все-таки было бы лучше, если бы все обошлось мирком
да ладком… — тихо проговорил Салтыков.
—
Да оно верно
так и будет… Похорохорится твоя генеральша,
да и в кусты… Помяни мое слово…
Он постепенно за неделю убедился, что она права в том, что тетушка-генеральша «похорохорится, похорохорится,
да и в кусты», по образному выражению Дарьи Николаевны,
так как никаких ни с какой стороны не было заметно враждебных действий, и даже при встрече с родственниками, он видел только их соболезнующие лица, насмешливые улыбки, но не слыхал ни одного резкого, неприятного слова по его и его невесты адресу: о его предполагаемом браке точно не знали или не хотели знать — последнее, судя по выражению лиц родственников и даже просто знакомых, было правильнее.
— Это уж его дело… А если я сказал, что не велика беда,
так я это и доказать могу… Сами, чай, знаете, что сплетницами Москва кишмя кишит… Из мухи слона они делают, и если о Дарье Ивановой только и разговору есть, что на кулачках она дерется
да по комедиям шатается, значит, уже более не за что сплетни зацепиться, а то бы ведь ее при первом появившемся около нее мужчине десятками любовников бы наградили и уж
так бы разнесли, что любо дорого… Подумали ли вы об этом, ваше превосходительство?
«Надо, действительно, ее посмотреть! — решила она. — Вызову ее к себе! Нет, это не следует, надо застать ее врасплох, в домашней обстановке, а то она у меня, бестия, прикинется
такой ласковой
да почтительной, подготовившись, что и меня, старуху, обморочит», — бросила она мысль о вызове к себе Дарьи Николаевны.
— Зачем
такие мысли, душечка… Перестаньте… Глазки
такие прекрасные портить… Плакать… Я вам уже сознаюсь, я сама, ох, как была против этого брака… Знать ничего не хотела, рвала и метала…
Да спасибо умному человеку, надоумил меня, глупую старуху. Посмотрите-де, прежде сами ее, а потом уж и примите то или другое решение… Вот я и посмотрела… Возьмите Глебушку, сделайте только его счастливым!.. Он в вас души не чает… Я видела… Я благословляю…
— Я сама сирота, к сироте-то у меня
так сердце и рвется; вы, тетушка, заменили им мать и отца, а мне никто не заменил,
да и при жизни отца с матерью я была все равно что сирота… Царство им небесное, место покойное… Не тем будут помянуты, отказались от дочки свой заживо…
Да и не поверит тетушка. Она
так оплетена хитрыми сетями Дарьи, что обвинит во всем меня же.
—
Так через неделю, а может раньше надумаю, напишу завещание, соберу всех, чтобы Глебушка с тобой приехал. Он ведь по закону наследник-то мой единственный, ну,
да он знает, что я хочу сирот облагодетельствовать, сам даже мне эту мысль подал, мне-де не надо, своего хватит, детям и внукам не прожить.
—
Да так, из пустого в порожнее переливали…
— Ой ли, не хитришь ли, девка; смотри, коли я тебя к нему допустила занимать его,
так каждоминутно могу и за косу вытащить,
да на конюшню, зарок-то не бить тебя и нарушить можно,
да и сама бить не стану, прикажу, слово-то свое, пожалуй, и сдержу.
— Что моя воля по всем, это я с измальства знаю,
да и тебе это ведомо. Я напредки говорю только. Ты тоже не очень ублажай его
да ходи за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться,
так ты этого не дождешься.
—
Да ведь он
так и говорил, что своею, как бы, смертью умрет…
—
Да так, видишь, чай, меня; ведь ни рукой, ни ногой уже пошевельнуть не могу… Дай только Бог силу завещание написать, умру тогда спокойно… Благодарение Создателю, память у меня не отнял… Нынче даже голова свежее, чем последние дни… Он это, Владыко, послал мне просветление для сирот… Подписать бы бумагу-то, тогда и умереть могу спокойно… Тебе их оставляю, на твое попечение… За них тебя Господь вознаградит и мужу твоему здоровье пошлет… Глебушка их тоже не оставит… Знаю и его — ангельская у него душа.
Молитва не помогала,
да он и не умел молиться или, как сам ошибочно думал, не смел,
так как, повторяем, считал все переносимые им нравственные муки и свое все более и более глубокое падение заслуженным возмездием за клятвопреступление.
Кроме этой человеколюбивой, если можно
так выразиться, стороны его деятельности, в окружности передавали, что он изготовляет приворотные и отворотные зелья, яды, медленные, но верные по своему страшному действию, дает ладанки от сглазу,
да и сам может напустить порчу и доканать непонравившегося или неугодившего ему человека, словом, молва приписывала ему все свойства форменного колдуна.
— Пол
да серед сами съели, печь
да палата в наем отдаем, а идущим по мосту милости подаем (то есть мошенничаем), и ты будешь, брат, нашего сукна епанча (то есть
такой же вор). Поживи здесь, в нашем доме, в котором всего довольно: наготы и бедноты изнавешаны месты, а голоду и холоду — анбары стоят. Пыль
да копоть, притом нечего и лопать.
«Слово и дело» было созданием Великого Петра и являлось, при его крутых преобразованиях, крайней для него необходимостью. Почти во все свое царствование он не мог быть спокоен. Тайная крамола не дремала и старалась подточить в зародыше то, что стоило Великому императору много трудов и много денег.
Таким образом насилие порождало насилие.
Да и в нравах того века это было делом весьма естественным.
Сама Западная Европа представляла в этом отношении нечто еще более жестокое,
так что наша Преображенская тайная канцелярия, во главе с знаменитым князем Федором Юрьевичем Ромодановским, могла еще показаться сравнительно с казематами и подпольями инквизиторов чем-то очень человечным и снисходительным. Там, в Западной Европе, пытки инквизиторов были доведены до
таких тонкостей, до каких наши Трубецкие, Ушаковы, Писаревы никогда не додумывались,
да и не старались додумываться.
С одной стороны могут спросить, кто он
такой, и не удовольствоваться ответом, что он, Петр — знахарь; могут узнать, что он беглый и возвратить по принадлежности Филомонову, а помещика своего Петр Ананьеев боялся хуже черта, не без участия которого, как он сам искренно полагал, варил старик Краузе,
да варит и он, свои снодобья.