Неточные совпадения
Лодка!.. Он готов был нанять пароход. Через несколько минут все общество спустилось вниз к пристани. Добыли большой струг. Ночь
стояла, точно она была в заговоре, облитая серебром.
На Волге все будто сговорилось, зыбь теплого ветерка, игра чешуй и благоухание сенокоса, доносившееся с лугового берега реки. Он шептал ей, сидя рядом
на корме, — она правила рулем, — любовные слова… Какие?.. Он ничего не помнит теперь… Свободная рука его жала ее руку, и
на своем лице он чуял ее дыхание.
И вот в таких-то фантазиях и сказывался его «пунктик». Совсем нелепых, диких вещей, если их брать отдельно, у него не выходило; но все его мечтания принимали огромные размеры, и всего чаще трудно было догадаться, о чем, собственно, он толкует, тем более что Капитон беспрестанно вплетал воспоминания из полковой жизни по городам и селам, в лагерях,
на маневрах, разговаривал вслух с
своими товарищами и начальниками, точно будто они
стояли тут перед ним.
Тем временем отца сослали по приговору
на поселение, как «смутьяна», возмущающего против властей, когда он всю
свою жизнь
стоял за строжайшее исполнение закона.
Зачем бежать? Почему не сказать мужу прямо: «Не хочу с тобой жить, люблю другого и ухожу к нему?» Так будет прямее и выгоднее. Все станут
на ее сторону, когда узнают, что он проиграл ее состояние. Да и не малое удовольствие — кинуть ему прямо в лицо
свой приговор. «А потом довести до развода и обвенчаться с Васей… Нынче такой исход самое обыкновенное дело. Не Бог знает что и
стоит, каких — нибудь три, много четыре тысячи!» — подумала Серафима.
И вот теперь перед ним открывается даль владельческого обладания. Через два-три дня он поедет в Нижний вносить за «Батрака» двадцать тысяч и спускать пароход
на воду, делать
свой первый рейс вверх по Волге. Он проедет мимо того села Кладенца, где его секли, и мимо той усадьбы, где строевые леса
стоят в глубине.
Уши у него заложило от радостного волнения; он не слыхал ежеминутного гудения пароходных свистков и только все смотрел вперед,
на плес реки, чувствуя всем существом, что
стоит на верху рубки
своего парохода и пускает его в первый рейс, полным груза и платных пассажиров, идет против течения с подмывательной силой и смелостью, не боится ни перекатов, ни полного безводья, ни конкуренции, никакой незадачи!..
И он ярче, чем в отроческие годы, вызвал перед собой картину эллинской жизни. Такое же победное солнце… Властитель
стоит на плоской крыше с зубцами, облитой светом, и любуется всеми
своими «восхищенными чувствами» покоренным островом. Самос — его! Самос у него под ногами… Смиренный пьедестал его величия и мощи!..
По воде, вверх и вниз, разбрелись баржи и расшивы, а пароходы с цветными фонарями
стояли в несколько рядов, белея
своими трубами и длинными рубками
на американский манер.
Серафима ходила по спальне в
своем батистовом пеньюаре и с фуляром
на голове. В комнате
стоял дорожный сундук с отомкнутой крышкой.
Все они ругали бывшего старшину Малмыжского, которому удалось поставить себе в преемники
своего подручного, такого же «выжигу» и «мошейника», и через него он по-прежнему мутит
на сходах и, разжившись теперь достаточно, продолжает представлять из себя «отца — благодетеля» кладенецкой «гольтепы», спаивает ее, когда нужно, якобы
стоит за ее нужды, а
на самом деле только обдирает, как самый злостный паук, и науськивает
на тех, кто уже больше пятнадцати лет желает перейти
на городовое положение.
Павла Захаровна встала с кресла в несколько приемов и, ковыляя
на левую ногу, прошлась по комнате взад и вперед, потом
постояла перед зеркалом, немножко расчесала взбившиеся курчавые волосы и взяла из угла около большой изразцовой печи палку, с которой не расставалась вне
своей комнаты.
Глаза утомились глядеть в бинокль. Теркин положил его в футляр и еще
постоял у того же пролета колокольни. За рекой парк манил его к себе, даже в теперешнем запущенном виде… Судьба и тут работала
на него. Выходит так, что владелец сам желает продать
свою усадьбу. Значит, „приспичило“. История известная… Дворяне-помещики и в этом лесном углу спустят скупщикам
свои родовые дачи, усадьбы забросят… Не одна неумелость губит их, а „распуста“.
Тут он рассказал Теркину про
свою женитьбу
на „разводке“, и сколько ему это
стоило, и сколько они вдвоем прожили в каких-нибудь три-четыре года, особенно с тех пор, как он попал в предводители. Жена его в ту минуту была в имении… Но до полного признания он все еще не доходил. Он как будто забыл уже, с чего начал.
Он так быстро пошел к
своей квартире, что попал совсем не в тот переулок, прежде чем выйти
на площадь, где
стоял собор. Сцена с этим „Петькой“ еще не улеглась в нем. Вышло что-то некрасивое, мальчишеское, полное грубого и малодушного задора перед человеком, который „как-никак“, а доверился ему, признался в грехах. Ну, он не хотел его „спасти“, поддержать бывшего товарища, но все это можно было сделать иначе…
— Все, все хотят они спустить, — она кивнула головой туда, где
стоял большой дом. — Сначала это имение, а потом и то, дальнее. Старшая сестрица отберет все у братца
своего, дочь доведет до распутства и вы гонит… иди
на все четыре стороны. Вы — благородный человек, меня не выдадите. Есть во мне такое чувство, что вы, Василий Иваныч, сюда не зря угодили. Это перст Божий! А коли нет, так все пропадом пропадет, и Саня моя сгинет.
Никогда еще в жизни не было Теркину так глубоко спокойно и радостно
на душе, как в это утро. Пеночка
своими переливами разбудила в нем не страстную, а теплую мечту о его Сане. Так напевала бы здесь и Саня
своим высоким вздрагивающим голоском. Стыдливо почувствовал он себя с Хрящевым. Этот милый ему чудак
стоит доверия. Наверное, нянька Федосеевна — они подружились — шепнула ему вчера, под вечер, что барышня обручена. Хрящев ни одним звуком не обмолвился насчет этого.
Неточные совпадения
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая //
Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом //
Стоит с поникшей головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой
на устах.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где
стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть,
на своих ли местах сторожа, которые
стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в
свою комнату.
В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной
стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно,
стоила весьма недешево; но
на два кресла ее недостало, и кресла
стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал
своего гостя словами: «Не садитесь
на эти кресла, они еще не готовы».
— Позвольте узнать, кто здесь господин Ноздрев? — сказал незнакомец, посмотревши в некотором недоумении
на Ноздрева, который
стоял с чубуком в руке, и
на Чичикова, который едва начинал оправляться от
своего невыгодного положения.