И вдруг она, высвободив одну руку, провела ею по
своим губам, как делают бабы и деревенские девки, когда напьются квасу или проглотят стаканчик водки.
Сане не хочется подпевать. Она откинулась на спинку стула. Ее левая рука совсем во власти Николая Никанорыча. Он подносит ее высоко к
своим губам и целует. Это заставило ее выпрямиться, а потом нагнуть голову. Кажется, она его поцеловала в щеку… так прямо, при тетке. Но будь они одни, она бы схватила его за голову и расцеловала бы. Сердит и страшен Говор волн… разливается тетка, и голос ее замирает на последнем двустишии: Прости, мой друг! Лети, мой челн!
Неточные совпадения
Мать не видала она больше суток. В эти сорок часов и решилась судьба ее. Ей уже не уйти от
своей страсти… «Вася» взял ее всю. Только при муже или на людях она еще сдерживает себя, а чуть осталась одна — все в ней затрепещет, в голове — пожар, безумные слова толпятся на
губах, хочется целовать мантилью, шляпку, в которой она была там, наверху, у памятника.
— Выходить-то выходили, — ответила она и характерно повела
губами, — только не
своих.
Тетка Павла Захаровна как-то переведет
своими большими бледными
губами, когда спрашивает ее...
Она выпила большую рюмку до дна и даже облизнула кончиком языка
свои сочные алые
губы.
Зверев взял его руку, и Теркину показалось, что он как будто уж хотел приложиться к ней
своими слюнявыми
губами.
„Василий Иваныч“ прозвучало для него с ласкою вздрагивающего голоска.
Губы своего рта она раскрывала как-то особенно мило.
— Да-с, — с оттяжкой нижней
губы выговорила Павла Захаровна. — Вы понимаете, милостивый государь, ежели брат мой имеет такие обязательства предо мною и сестрой и, по слабости
своего характера, привел дела в такое расстройство, я должна была поставить вам это на вид…
Павла Захаровна пропускала эти слова с усилием сквозь
свои тонкие синеватые
губы и под конец злобно усмехнулась.
В следователе он увидал полнейшую фактическую уверенность в том, что Зверев поджег
свой завод. Он ничем не проговорился, смотрел вообще"нутряком"с порядочной долей злобности, но по его
губам то и дело скользила особого рода усмешка.
В горле у него захрипело. Он закашлялся и приложил платок к
губам. Теркину показалось, что на платке красные пятна, но сам Аршаулов не заметил этого, сунул платок в наружный карман пальто и опять стал давить грудь обеими руками
своим обычным жестом.
Он стал на колени возле кровати, приподнял ее голову с подушки и прижал
свои губы к ее холодеющим губам; она крепко обвила его шею дрожащими руками, будто в этом поцелуе хотела передать ему свою душу…
— Пожалуйста, не пугайся, ничего. Я не боюсь нисколько, — увидав его испуганное лицо, сказала она и прижала его руку к своей груди, потом к
своим губам.
Глаза высохли у Фенечки, и страх ее прошел, до того велико было ее изумление. Но что сталось с ней, когда Павел Петрович, сам Павел Петрович прижал ее руку к
своим губам и так и приник к ней, не целуя ее и только изредка судорожно вздыхая…
Неточные совпадения
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица
своего и в сжатых
губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к тому, что уже читатель знает, то есть что Петрушка ходил в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей
своего звания, крупный нос и
губы.
Он стряхнул так, что Чичиков почувствовал удар сапога в нос,
губы и округленный подбородок, но не выпустил сапога и еще с большей силой держал ногу в
своих объятьях.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со
своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли
губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Хотя почтмейстер был очень речист, но и тот, взявши в руки карты, тот же час выразил на лице
своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею
губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры.