Неточные совпадения
Они держали друг друга за
руку. Теркин смотрел на Серафиму снизу вверх; он нагнулся, чтобы
глазам его удобнее было проникать под щиток ее черной шляпы, покрытой бантами и черными же перьями.
Лицо Перновского становилось совсем красным, влажное от чая и душевного волнения.
Глаза бегали с одной стороны на другую; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он видел, что попался в
руки «теплых ребят», что они неспроста обсели его и повели разговор в таком тоне.
Про их встречи с Теркиным она как будто догадывалась. Серафима рассказала ей про их первую встречу в саду, не все, конечно. С тех пор она нет-нет да и почувствует на себе взгляд матери, взгляд этих небольших серых впалых и проницательных
глаз, и сейчас должна взять себя в
руки, чтобы не проговориться о переписке, о тайных свиданиях.
— За эти месяцы вот как он разнемогся, тебя стал жалеть… не в пример прежнего. И ровно ему перед тобой совестно, что оставляет дела не в прежнем виде… Вчерашнего числа этак поглядел на меня, у самого слез полны
глаза, и говорит: «Смотри, Матрена, хоть и малый достаток Серафиме после меня придется, не давай ты его на съедение муженьку… Дом твой, на твое имя записан… А остальное что — в
руки передам. Сторожи только, как бы во сне дух не вылетел»…
Он немножко нахмурил брови, но тотчас же его большие
глаза, со слезой, улыбнулись, и он протянул ей
руку.
Серафима встала и начала ходить по террасе, заложив
руки за спину. Теркин следил за ней
глазами и оставался у стола.
Глаза Серафимы сверкнули. Она остановилась прямо к нему лицом и вскинула по воздуху правой
рукой.
Руки Калерии он до тех пор не видал. Разбирал он ее свободно. Серафима положила голову на его левое плечо и следила
глазами вдоль строк, перечитывая письмо уже в четвертый раз.
Его отклонило в сторону заветной мечты; наложить
руку на лесные угодья, там, в костромских краях. Ему вспомнилась тотчас же усадьба с парком, сходящим к Волге, на которую он глядел несколько часов жадными
глазами с колокольни села, куда отец возил его.
Она уже обвилась вокруг него и целовала ему
глаза, плечи, шею,
руки.
Ею Серафима назвала Калерии прости «Вася», ничего к этому не прибавила. Калерия поглядела на него своими ясными
глазами и пожала
руку.
Она взглянула на него затуманенными
глазами и пожала ему
руку.
Опять мелькнули в ее мозгу прозрачное лицо Калерии и взгляд ее кротких улыбающихся
глаз. Злоба сдавила горло. Она начала метаться, упав навзничь, и разметала
руки. Уничтожить разлучницу — вот что заколыхало Серафиму и забило ей в виски молотками.
Она могла обозвать его одним из тех прозвищ, что бросали ему в детстве! В
глазах у него помутилось… Но
рука не поднялась. Ударить он не мог. Эта женщина упала в его
глазах так низко, что чувство отвращения покрыло все остальное.
Карлик замечал, что у барина к ней большое влечение. От его детских круглых
глаз не укрылось ни одно выражение лица Теркина, когда он говорил с Калерией, брал ее
руку, встречал и провожал ее… Только он не мог ответить за барина, какое влечение имеет он к ней: «по плоти» или «по духу».
Поезд наконец тронулся. Теркин прислонил голову к спинке дивана и прикрыл
глаза рукой… Он опять силился уйти от смерти Калерии к тому, за чем он ехал к Троице. Ему хотелось чувствовать себя таким же богомольцем, как весь ехавший с ним простой народ. Неужели он не наживет его веры, самой детской, с суеверием, коли нужно — с изуверством?
Все эти разоблачения перенесли гостя к тому времени, когда, бывало, покойный Иван Прокофьич весь раскраснеется и с пылающими
глазами то вскочит с места, то опять сядет,
руками воздух режет и говорит, говорит… Конца его речам нет…
В креслице качель сидела и покачивалась в короткой темной кофточке и клетчатой юбке, с шапочкой на голове, девушка лет восемнадцати, не очень рослая. Свежие щеки отзывались еще детством — и голубые
глаза, и волнистые светлые волосы, низко спадавшие на лоб.
Руки и ноги свои, маленькие и также по-детски пухлые, она неторопливо приводила в движение, а пальцами
рук, без перчаток, перебирала, держась ими за веревки, и раскачивала то одной, то другой ногой.
Она говорит: «в девках» и горничных называет «девки». От ее голоса, серых
глаз, всего тона приходится иногда жутко; но к ней она не придирается, не ворчит, по целым дням ее не видно — все ей нездоровится. Только и Сане сдается, что нянька Федосеевна права: «сухоручка» держит папу в
руках, и без ее ведома ничего в доме не делается.
Первач сидит около нее на стуле очень близко и смотрит ей в
глаза так, точно хочет выведать все ее мысли о нем. Она было хотела дать ему понять, что он не имел права протягивать к ней под столом носок, ища ее ноги; но ведь это ей доставило удовольствие… Зачем же она будет лицемерить? И теперь она уже чувствует, что его носок опять близится… а
глаза ласкают ее…
Рука, все под столом, ищет ее
руки. Она не отдернула — и он пожал.
Низовьев совсем зажмурил
глаза, вскинул
руками и подался назад головой… Губы его выпятились…
В
глазах Теркина, — Первач был в этом уверен, мелькнуло что-то, говорившее прямо: „любезный друг, ты, прежде всего, должен сам выказать готовность держать нашу
руку…“
— Наша конференция с Иваном Захарычем кончилась, — заговорил он, потирая
руки.
Глаза его беспокойно перескочили от горбуньи к Теркину.
Она схватила это
глазами и отняла
руку.
Этот возглас вырвался у Сани порывисто, вместе с движением головы, которую она еще сильнее отвернула, и одну
руку высвободила, чтобы вынуть платок и утереть
глаза.
Когда Теркин целовал ее в голову, он почувствовал, до какой степени она далека в эту минуту от всякого девичьего расчета… И он умиленно взял ее опять за
руки, поднес их к губам и долго глядел ей в
глаза, откуда тихо текли слезы.
Первач сидел красный, с возбужденными веками своих маслянистых и плутоватых
глаз, весь в цветном. Кольца на его правой
руке блестели. Мизинцем он снимал пепел с папиросы и поводил смешливо
глазами.
Внезапная мысль брызнула на нее холодной струей. Та могла ведь и сама повиниться ему, когда он попросил ее
руки; поди, разрюмились оба, и он, что твой раскольничий начетчик, дал ей отпущение в грехах, всё простил и себя в собственных
глазах возвеличил.
И только?.. Неужели только? Серафима закрыла
глаза и повела по лицу ладонью правой
руки.
Глаза ее делались влажны; но она не заплакала; лежала недвижно, опустив
руки на одеяло… Ей так сладко вдруг стало мыслью своей ласкать образ Васи, припоминать его слова, звук голоса, повороты головы и всего тела, взгляды его в начале и в середине их разговора.
Как отчетливо видит она ее; нужды нет, что только мельком оглядела, когда проходила на балкон: это пухлое розовое личико, ясные
глаза, удивительные
руки, косу, девичий стан.
Неточные совпадения
Подъезжая ко двору, Чичиков заметил на крыльце самого хозяина, который стоял в зеленом шалоновом сюртуке, приставив
руку ко лбу в виде зонтика над
глазами, чтобы рассмотреть получше подъезжавший экипаж.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в
руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
Гораздо легче изображать характеры большого размера: там просто бросай краски со всей
руки на полотно, черные палящие
глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ — и портрет готов; но вот эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, — эти господа страшно трудны для портретов.
Улинька опустилась в кресла и закрыла
рукой прекрасные
глаза; как бы досадуя на то, что не с кем было поделиться негодованием, сказала она:
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли,
руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в
глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.