Неточные совпадения
— Ну его к Богу! — на вытерпел он. — Твоя добрая воля, Сима, поступить, как он того заслуживает, твой супруг и повелитель;
не желаю я, чтобы ты так билась! Положи себе предел, —
дольше терпеть постыдно!
— Еще бы! — громко выговорила она и,
не оглянувшись назад, обняла его за шею и поцеловала
долгим беззвучным поцелуем.
— Она, положим,
не стриженая, — поправила Серафима, — а волосы
долгие носит, все хочет в ангельском чине быть, — прибавила она, и в голосе заслышалось что-то злобное.
— Ни в каком случае! Это и мать говорит, а она отроду
не выдумывала.
Не знаю, солгала ли на своем веку в одном каком важном деле, хоть и
не принимала никогда присяги. Отец-то Калерию баловал… куда больше меня. И все ее эти выдумки и поступки
не то что одобрял… а
не ограничивал. Всегда он одно и то же повторял: «Мой первый
долг — Калерию обеспечить и ее капиталец приумножить».
— И Теркин, и Зверев с дурными склонностями — слова своего
не держат. Ни тот, ни другой
не отдают мне
долга вот уже который месяц.
— Зачем же откладывать? — заговорила немного погромче Серафима и бросила
долгий взгляд в сторону двери, где через комнату лежал отец. — Ежели папенька проснется да посвежее будет… вы бы ему напомнили. А то…
не ровен час. Он сам же боится.
И так же нестерпимо жалко сделалось Васи. Он, бедный, должен теперь биться из-за двадцати тысяч. Скорее всего, что
не достанет… Или впутается в
долг за жидовские проценты.
И Усатин
не сделает этого,
не заручившись документами, покрывающими его фиктивный
долг, такими же дутыми. Кто говорит! Это сплошь и рядом делается во всяких банках, обществах, ликвидациях и администрациях.
Дольше он
не желал теребить себя, но в душе все-таки оставалось неясным: заговорила ли в нем честность или только жуткое чувство уголовной опасности, нежелание впутаться в темное дело, где можно очутиться и в дураках?
Только вчера «обмундировались» они, как шутя отзывался Теркин. Он купил почти все готовое на Тверской и в пассажах. Серафима обшивалась
дольше, но и на нее пошло всего три дня; два платья были уже доставлены от портнихи, остальное она купила в магазинах. Ни ей, ни ему
не хотелось транжирить, но все-таки у них вышло больше шестисот рублей.
— Да, да, Теркин! На этот самый комочек. После ярмарки еду в Питер; там надо похлопотать, — и за границу за капиталами. Идея сразу оценена. В Париже денег
не нам чета, хоть
долгу у них и десятки миллиардов!
— Сима! — сказал Теркин строго, стоя все еще у дерева. — Совести своей я тебе
не продавал… Мой
долг не только самому очиститься от всякого облыжного поступка, но и тебя довести до сознания, что так
не гоже, как покойный батюшка Иван Прокофьич говорил в этаких делах.
— И теперь мне
не нужно… Я вольная птица. Кого хочу, того и люблю.
Не забывай этого! Жизни
не пожалею за любимого человека, но цепей мне
не надо, ни подаяния, ни исполнения
долга с твоей стороны. Долг-то ты исполнишь! Больше ведь ничего в таком браке и
не будет… Я все уразумела, Вася: ты меня
не любишь, как любил год назад…
Не лги… Ни себе, ни мне… Но будь же ты настолько честен, чтоб
не притворяться… Обид я
не прощаю… Вот что…
Фруктовый сад потянул его по боковой, совсем заросшей дорожке вниз, к самому концу, к покосившемуся плетню на полгоре, круто спускавшейся к реке. Оттуда через калитку он прошел в цветник, против террасы. И цветника в его теперешнем виде ему сделалось жаль.
Долгие годы никто им
не занимался. Кое-какие загрубелые стволы георгин торчали на средней клумбе. От качель удержались облупленные, когда-то розовые, столбы. На террасе одиноко стояли два-три соломенных стула.
На вопрос казначея Теркин
не сразу ответил. Он
не хотел скрывать
дольше, что он здешний, кладенецкий, приемыш Ивана Прокофьича Теркина. Ему показалось, что настоятель раза два взглянул на него так, как будто ему фамилия его была известна, может, и все его прошедшее, вместе с историей его отца.
— Это верно, — отозвался Николай, — добрейшей души. И сколько народу им кормится на базаре да и по деревням торговки, разносчики. Никому
не откажет, верит в
долг. Только им и живы.
Не в год, так в два или в три у него
не будет
долга, и на новый риск он
не пойдет.
— Я их и
не выгораживаю, Василий Иваныч. И каковы бы они ни были, все-таки ими держалось общинное начало. — Аршаулов взял его за руку. — Войдите сюда.
Не говорит ли в вас горечь давней обиды… за отца и, быть может, за себя самого? Я вашу историю знаю, Василий Иваныч… Вам здесь нанесли тяжкое оскорбление… Вы имели повод возненавидеть то сословие, в котором родились. Но что такое наши личные обиды рядом с исконным
долгом нашим? Мы все, сколько нас ни есть, в неоплатном
долгу перед той же самой гольтепой!..
Иван Захарыч считал себя выше подобных недворянских поступков. Этим он постоянно преисполнен. Если при залоге имений он добился высокой оценки, то все же они стоят этих денег, хотя бы при продаже с аукциона и
не дали такой цены. Он в
долгу у обеих сестер, и ему представляется довольно смутно, чем он обеспечит их, случись с ним беда, допусти он до продажи обоих имений. Конечно, должны получиться лишки… А если
не найдется хорошего покупателя?
Десять тысяч —
не малые деньги, по нынешнему времени, даже и для барышни из хорошего дома; да ведь и их надо припасти. Вместе с
долгом обеим сестрам, по сохранным распискам, ему придется заплатить кругленькую цифру чуть
не в пятьдесят тысяч.
— Понимаю!.. Видите, Иван Захарыч… — Первач стал медленно потирать руки, — по пословице: голенький — ох, а за голеньким — Бог… Дачу свою Низовьев, — я уже это сообщил и сестрице вашей, — продает новой компании… Ее представитель — некий Теркин. Вряд ли он очень много смыслит. Аферист на все руки… И писали мне, что он сам мечтает попасть поскорее в помещики… Чуть ли он
не из крестьян. Очень может быть, что ему ваша усадьба с таким парком понравится. На них вы ему сделаете уступку с переводом
долга.
— Полноте хитрить! — громче отрезал Теркин и заходил по комнате. — Я вас выслушал. Теперь мой черед. В ваши родственные расчеты я входить
не обязан, но коли захочу — могу оказать давление на вашего брата и помочь вам получить с него если
не все, то хоть часть
долга… И я ставлю первым условием: этого шустрого таксатора сейчас же устранить. Он — плут, и моему лесоводу, и мне лично делает посулы и готов сейчас же вас всех продать.
С ней сделался припадок, и она
не могла одеться к возвращению Низовьева. Припадок был упорный и
долгий. Ее горничная Катя, вывезенная из Москвы, ловкая и нарядная, в первый раз испугалась и хотела послать за доктором, но барыня ей крикнула...
Сановник, ей это донесли, — так же, как и сын, любит карты и всякое транжирство; состояния нет, жалованья всего семь тысяч —
не раскутишься! —
долгов множество, состоит прихвостнем у какого-то банкира…
Она
не могла ему
не сочувствовать… Что ж из того, что она дворянка? Разве можно такие дела делать — мало того что транжирить, в
долги лезть, закладывать и продавать, да еще на подлоги идти, на воровство, на поджигательство? Этот Зверев и до подлога растратил сорок тысяч сиротских денег.
Неточные совпадения
В овошенных лавках ничего
не дают в
долг.
Кто видывал, как слушает // Своих захожих странников // Крестьянская семья, // Поймет, что ни работою // Ни вечною заботою, // Ни игом рабства
долгого, // Ни кабаком самим // Еще народу русскому // Пределы
не поставлены: // Пред ним широкий путь. // Когда изменят пахарю // Поля старозапашные, // Клочки в лесных окраинах // Он пробует пахать. // Работы тут достаточно. // Зато полоски новые // Дают без удобрения // Обильный урожай. // Такая почва добрая — // Душа народа русского… // О сеятель! приди!..
Так, схоронив покойника, // Родные и знакомые // О нем лишь говорят, // Покамест
не управятся // С хозяйским угощением // И
не начнут зевать, — // Так и галденье
долгое // За чарочкой, под ивою, // Все, почитай, сложилося // В поминки по подрезанным // Помещичьим «крепям».
А если и действительно // Свой
долг мы ложно поняли // И наше назначение //
Не в том, чтоб имя древнее, // Достоинство дворянское // Поддерживать охотою, // Пирами, всякой роскошью // И жить чужим трудом, // Так надо было ранее // Сказать… Чему учился я? // Что видел я вокруг?.. // Коптил я небо Божие, // Носил ливрею царскую. // Сорил казну народную // И думал век так жить… // И вдруг… Владыко праведный!..»
Победа над Наполеоном еще более утвердила их в этом мнении, и едва ли
не в эту самую эпоху сложилась знаменитая пословица:"Шапками закидаем!", которая впоследствии
долгое время служила девизом глуповских подвигов на поле брани.