Неточные совпадения
Двое судей в верблюжьих кафтанах. Оба — пьянчуги, из самых отчаянных горлопанов,
на отца его науськивали мир; десятки раз дело доходило до драки; один — черный, высокий, худой; другой — с брюшком, в «гречюшнике»: так называют по-ихнему высокую крестьянскую шляпу. Фамилии их и имена всегда ему памятны; разбуди его ночью и спроси: как звали судей, когда его привели наказывать? — он выговорит духом: Павел Рассукин и Поликарп Стежкин.
Купцы с офицером поднялись
на палубу. В каюте остались только
двое приятелей и Перновский.
Спинами к нему сидели
на одной из скамеек, разделявших пополам палубу, женщина и
двое мужчин, молодых парней, смахивающих
на мелких приказчиков или лавочников.
Только что Теркин вошел в вагон и Серафима за ним следом, как их спереди и сзади стеснили в узком проходе вагона: спереди напирал приземистый мужчина в чуйке и картузе, вроде лавочника; сзади оттеснили Серафиму
двое молодых парней, смахивающих
на рабочих.
Одним скачком попал он наверх,
на плешинку, под купой деревьев, где разведен был огонь и что-то варилось в котелке. Пониже,
на обрыве, примостился
на корточках молодой малый, испитой, в рубахе с косым воротом и опорках
на босу ногу. Он курил и держал удочку больше, кажется, для виду. У костра лежала, подобрав ноги в сапогах, баба, вроде городской кухарки; лица ее не видно было из-под надвинутого
на лоб ситцевого платка.
Двое уже пожилых мужчин, с обликом настоящих карманников, валялись тут же.
Прошло всего пять дней с отъезда Калерии, и они ему казались невыносимо длинными… Из них он
двое суток был в отсутствии. Не спешные дела выгнали его из дому, а тяжесть жизни с глазу
на глаз с Серафимой.
— Как же, сударь,
двое. Я и то их
на порядок-то не пущаю.
Сбоку,
на скамье, сидело семейство молодых иностранцев:
двое мужчин и две девушки. Они громко смеялись и жадно ели куски мягкой просфоры.
За чаем, в одной из парадных комнат, сидели они впятером. Хозяин,
на вид лавочник, черноватый моложавый человек лет за пятьдесят, одетый «по — немецки», с рябинами
на смуглом лице, собранном в комочек, очень юркий и ласковый в разговоре. Остальные больше смотрели разжившимися крестьянами, в чуйках и высоких сапогах. Один из них, по фамилии Меньшуткин, был еще молодой малый.
Двое других прозывались Шараев и Дубышкин.
На ночь нас развели по разным комнатам. Но как особых комнат было только три, и в каждой по одной постели, то пришлось по одной постели
на двоих. Но постели таковы, что на них могли бы лечь и четверо. На другой день, часу в восьмом, Ферстфельд явился за нами в кабриолете, на паре прекрасных лошадей.
Было раннее ненастное сентябрьское утро. Шел то снег, то дождь с порывами холодного ветра. Все арестанты партии, 400 человек мужчин и около 50 женщин, уже были на дворе этапа и частью толпились около конвойного-старшòго, раздававшего старостам кормовые деньги
на двое суток, частью закупали съестное у впущенных на двор этапа торговок. Слышался гул голосов арестантов, считавших деньги, покупавших провизию, и визгливый говор торговок.
Неточные совпадения
Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности.
На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки, шли
двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.
По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему
на спину еще
двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними
на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.
А опричь него в распивочной
на ту пору был всего один человек посторонний, да еще спал
на лавке другой, по знакомству, да
двое наших мальчишков-с.
Из дверей, как раз в эту минуту, выходили
двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались
на улицу.
Всего было
двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел
на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что все так изменили.