Неточные совпадения
Положим, и на женщину он давно смотреть стал
как бы по-охотницки, да и невысокого о ней вообще мнения, — в этом,
быть может, мужик сказался, — ловить себя он не
даст, да и застраховать себя от ее чар не в состоянии.
Даже по прошествии десяти с лишком лет Теркин не мог
дать себе ясного отчета в том, чего в нем
было больше — притворства или настоящей психопатии? По крайней мере, в первые дни после того,
как он бросился на лазаретного сторожа, и доктор с Терентьевым начали верить в его умственное расстройство;
быть может, одна треть душевного недомогания и
была, но долю притворства он не станет и теперь отрицать. В нем сидела тогда одна страстная мысль...
Будь в каюте другие пассажиры, он
дал бы им сейчас отпор,
какого они заслуживали; кроме лакея, в буфете никого не оставалось, а сумерки все сгущались и помогали обоим «наглецам», — так он уже называл их про себя, — продолжать свое вышучиванье.
Но Теркин не хотел допытываться; только у него что-то внутри защемило.
Как будто в уклончивых ответах Верстакова он почуял, что Усатин не может
быть настолько при деньгах, чтобы
дать ему двадцать тысяч, хотя бы и под залог его «Батрака», а крайний срок взноса много через десять дней, да и то еще с «недохваткой». Остальное ему поверят под вексель до будущей навигации.
А все в нем старая-то закваска не высыхала: к молодежи льнул, ход
давал тем, кто,
как Теркин, с волчьим паспортом выгнан
был откуда — нибудь, платил за бедных учащихся, поддерживал в двух земствах все, что делалось толкового на пользу трудового люда.
«Без паспорта, — мысленно повторил он. — А по
какому виду
будет она теперь проживать? Ну, на даче можно неделю, другую протянуть.
Дать синенькую местному уряднику — и оставят тебя в покое. Но потом?»
Дошло до него и письмо Кузьмичева Великим постом, где тот обращался к нему,
как к влиятельному пайщику их товарищества, рассказывал про изменившееся к нему отношение хозяина парохода, просил замолвить за него словечко, жаловался на необходимость являться к судебному следователю, намекал на то, — но очень сдержанно, — что Теркин,
быть может, захочет
дать свое свидетельское показание, а оно
было бы ему «очень на руку».
Она не сочла нужным скрыть, что они виделись. Можно его только запутать, если он сам на это намекнет при Серафиме. О том,
как он перед ней повинился, она не скажет, раз она
дала ему слово, да и без всякого обещания не сделала бы этого. У него душа отличная, только соблазнов в его жизни много.
Будет Серафима первая допрашивать ее об этом — она сумеет отклонить необходимость выдавать Василия Иваныча.
— Я сам не знаком с семейством. Да это ничего. Пойдемте в дом. Я отрекомендуюсь и вас представлю. Они, конечно,
будут рады и
дадут сведения, куда идти, в
какие избы.
— Я ей простил… Да и
как не простить, коли вы за нее так сокрушаетесь? Вы! Не меня она собралась со свету убрать, а вас! Ее ни прощение, ни жалость не переделает… Настоящая-то ее натура
дала себя знать.
Будь я воспитан в строгом благочестии, я бы скорее схиму на себя надел, даже и в мои годы, но вериг брачного сожительства с нею не наложил бы на себя!
— Здесь, никак! Мать — старуха, должно, имеет в Кладенце пенсию ничтожную. Вымолила у начальства сюда его, знаете, на место жительства перевести. Так ведь пить-есть надо, а у него, слыхал я, чахотка.
Какой же работой, да еще здесь, в селе, может он заняться? Уроки
давать некому, да он, поди, еле жив.
— Ну так что же? — уж с большим задором возразил Мохов. —
Какое же здесь крестьянство, скажите на милость? Окромя усадебной земли, что же
есть? Оброчных две статьи, землицы малая толика, в аренду сдана, никто из гольтепы ее не займет…
Есть еще каменоломня… Тоже в застое.
Будь здесь городское хозяйство, одна эта статья
дала бы столько, что покрыла бы все поборы с мелких обывателей… А теперь доход-то весь плёвый, да половину его уворуют… Так-то-с!
Он не стал уноситься вдаль. Ему хотелось сохранить в себе настроение, с
каким он оставил домик Аршаулова. Пароход вдруг напомнил ему его разговор с писателем, Борисом Петровичем, когда в нем впервые зажглась жажда исповеди, и капитан Кузьмичев своим зовом
пить чай не
дал ему высказаться.
Он
был прежде председателем управы. И когда сдавал должность, оказалась передержка. Тогда дело замяли,
дали ему время внести в несколько сроков. Теперь в опеке завелись сиротские и разные другие деньги. Иван Захарыч сдал ему сполна больше двадцати тысяч, и с тех пор стало известно, что по двум имениям, находящимся в пожизненном пользовании жены, хранятся процентные бумаги от выкупов, которые состоялись поздно — уже после того,
как он ушел из предводителей. Кажется, тысяч на тридцать, если не больше.
— Что ж?.. Прожили…
как дай Бог всякому… А что бездетны
были — не ее вина… Я теперь бобыль. И утешение нахожу в созерцании, Василий Иваныч… Вот почему и к лесу моя склонность все растет с каждым годом.
— Не мели вздору! — глухо оборвал его Теркин. Из-за чего я тебя стану спасать?.. Чтобы ты в третий раз растрату произвел?..
Будь у меня сейчас свободных сорок тысяч — я бы тебе копейки не
дал, слышишь: копейки! Вы все бесстыдно изворовались, и товарищество на вере у вас завелось для укрывательства приятельских хищений!.. Честно, мол, благородно!.. Вместо того чтобы тебя прокурору выдать, за тебя вносят! Из
каких денег? Из банковских!.. У разночинца взять? Ха-ха!
И вдруг, около пятой или шестой липы, она встала
как вкопанная. Холодок прополз по ней и отдался внутри. Все ей стало ясно. Это
было предложение. И она
дала согласие. Но
как? Звонко, чуть не с хохотом, выпалила мужицкое слово: „люб“.
— Мурава-то
какая, Василий Иваныч, точно совсем из другого царства природы! Что солнышко-то может выделывать… И
какая это красота —
ель!.. Поспорит с дубом… Посмотрите вот хоть на сего исполина! Что твой кедр ливанский, нужды нет, что не
дает таких сладких орешков и произрастает на низинах, а не на южных высотах!
У нее
есть еще свои деньги. Она там заживет
дамой"из общества". Имеет на то законное право. Кто она?
Как прописывается? Вдова коллежского советника Рудич. Свекор ее — сановник… И до того она доберется.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он
дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Не
дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! //
Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. //
Быть может, на беду мою, // Красавиц новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я…
какое дело мне? // Я верен
буду старине.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке
дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она
была нетороплива, // Не холодна, не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо, просто
было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: // Не знаю,
как перевести.)
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!