Неточные совпадения
Когда они встретились и сели на скамью,
один поцелуй и несколько любовных
слов — вот и все, чем они обменялись… Их стесняло то, что они на виду у всех, хотя никто еще не зашел
в садик. Теркин хотел сейчас же сказать ей, зачем она не приехала к нему
в гостиницу, но вспомнил, что она просила его
в письме на том не настаивать.
Звуки ругательного
слова гулко раздались
в воздухе… Учитель вскочил, схватился
одной рукой за угол кафедры, а другой оттолкнул Теркина…
Так протянулось еще два месяца. Вдруг психиатра назначают директором образцового дома умалишенных
в одной из соседних губерний. Приехал Иван Прокофьев и стал умолять доктора перевести и его Васю туда же. С отцом Теркин мрачно молчал, но ему удалось написать и передать ему записочку
в три
слова: «Папенька, все обойдется».
Мать не видала она больше суток.
В эти сорок часов и решилась судьба ее. Ей уже не уйти от своей страсти… «Вася» взял ее всю. Только при муже или на людях она еще сдерживает себя, а чуть осталась
одна — все
в ней затрепещет,
в голове — пожар, безумные
слова толпятся на губах, хочется целовать мантилью, шляпку,
в которой она была там, наверху, у памятника.
Она вспомнила не
одни эти два стиха, а и дальше все куплеты. Как только кончился
один куплет,
в голове сейчас выскакивали первые
слова следующего, точно кто ей их подсказывал. Она даже удивилась… Спроси ее, знает ли она это стихотворение Майкова, она ответила бы, что дальше двух первых стихов вряд ли пойдет…
— Риск пустой, — сказал Усатин, подбадривая его своими маслянистыми глазками. — А вы мне покажете, Теркин, что добро помните… И я вам даю
слово —
в одну неделю уладить ваше дело по уплате за пароход… на самых льготных для вас условиях.
В Серафиме начинал он распознавать яркий образец теперешней «распусты» (это
слово он употребил не
в первый раз сегодня, а выучился ему у
одного инженера, когда ходил
в нарядчиках). Он — крестьянский приемыш. Она — дочь таких же мужиков, пробравшихся
в купечество, да еще раскольников. А что они из себя представляют? Их обоих кинула нынешняя жизнь
в свалку и может закрутить так, что и на каторге очутишься.
Но
в словах ее не слышалось никакого смущения женщины. Она не приняла этого ни на
одну секунду за внезапный взрыв мужской страсти.
Ее
словам он не верил. Все это она говорила из
одной своей гордости и ненавистного чувства к двоюродной сестре, ни
в чем не повинной, искренно жалевшей ее; она ждала, чтобы он упал на колени и радостно воскликнул...
Тон его
слов показался бы ему, говори их другой, слащавым, «казенным», как нынче выражаются
в этих случаях. Но у него это вышло против воли. Она приводила его
в умиленное настроение, глубоко трогала его. Ничего не было «особенного»
в ее плане. Детская амбулатория!.. Мало ли сколько их заводится.
Одной больше,
одной меньше. Не самое дело, а то, что она своей душой будет освещать и согревать его… Он видел ее воображением
в детской лечебнице с раннего утра, тихую, неутомимую, точно окруженную сиянием…
— Ради Бога, без нравоучений!.. Видишь, я, не желая того, ловушку тебе устроила! — Углы ее рта стало опять подергивать. — Небось ты распознал с первых
слов, что я не побасенки рассказываю, а настоящее дело. И что же? Хоть бы
слово одно у тебя вырвалось…
Одно, единственное!.. Вася!.. Нас теперь никто не видит и не слышит. Неужели нет
в тебе настолько совести, чтобы сказать: Серафима, я тебя бросить собираюсь!..
«Распуста! — выговорил он про себя то самое
слово, которое выплыло у него
в лесу, когда он там, дорогой
в Мироновку, впервые определил Серафиму. — Злоба какая зверская! — толпились
в нем мысленно приговоры. — Хоть бы
одна человеческая черта… Никакой сдержки! Да и откуда?.. Ни Бога, ни правды
в сердце! Ничего, кроме своей воли да бабьей похоти!»
Не хотел он этого не потому, что трусил ее. Чего ему ее трусить? Но он так стал далек от нее, что не найдет
в себе ни
одного доброго
слова, о каком просила его Калерия. Притворяться, великодушничать он не будет. Если б она и разливалась, ревела, кляла себя и просила пощады, — и тогда бы сердце его не раскрылось… Это он предчувствовал.
Она и без того побаивается тети Павлы. С ней она больше молчит, ни
одним словом ей не возражает.
В доме эта тетка — главное лицо, и папа ее побаивается. Все ее считают ужасно умной. Что ж тут мудреного? Целые дни лежит
в длинном кресле с пюпитром и думает или книжку читает. Сажала она ее читать себе вслух, но осталась недовольна...
„Так, так! — думал он
словами и слышал их
в голове. — Мать-природа ведет все твари, каждую к своему пределу… где схватка за жизнь, где влюбление, а исход
один… Все во всем исчезает, и опять из невидимых семян ползет злак, и родится человек, и душа трепещет перед чудом вселенной!..“
— Ведь вот, господа, — он оторвал ветку от молодой сосенки, стоявшей около него, — для вас и для меня лес — известно что такое. Я вот сбираюсь даже удивить матушку-Россию своими делами по сохранению лесов; а ничего-то я не знаю. Да и профессора иного, который книжки специальные писал, приведи сюда — он наговорит много, но все это будет
одна книжка; а у Антона Пантелеича каждое
слово в глубь прозябания идет.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет.
В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни
слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, //
В гостях с ним молвит
слова три, // Порой
одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства
в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть
в неделю раз //
В деревне нашей видеть вас, // Чтоб только слышать ваши речи, // Вам
слово молвить, и потом // Всё думать, думать об
одном // И день и ночь до новой встречи.
Достаточно сказать только, что есть
в одном городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», —
словом, вмиг смекнет,
в чем дело.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась
в слезы, рыдала и не могла понять ни
одного слова; швейцару дан был строжайший приказ не принимать ни
в какое время и ни под каким видом Чичикова.