Неточные совпадения
В каюте стоял двойственный полусвет. Круглые оконца пропускали его с одной стороны, другая
была теневая, от
высоких холмов. Пароход шел близко к берегу.
И ничего-то в ее жизни с Севером Львовичем не
было душевного, такого, что ее делало бы чище, строже к себе, добрее к людям, что закрепляло бы в сердце связь с человеком, если не страстно любимым, то хотя с таким, которого считаешь
выше себя.
«Неужли
выше этого счастья и не
будет?»
«А кто его знает, каков он
был, этот Самос? — думал он дальше, и струя веселого, чисто волжского задора разливалась по нем. — Ведь это только у поэтов выходит все великолепно и блистательно, а на самом-то деле, на наш аршин, оказывается мизерно. И храмы-то их знаменитые меньше хорошей часовни. Пожалуй, и Самос — тот же Кладенец, когда он
был стольным городом. И Поликрат не
выше старшины Степана Малмыжского?»
«А ведь она мучится! — подумал он тотчас после того. — И то сказать, мне не пристало нервничать, как барышне. Я должен
быть выше этого!»
Ничего!.. Она должна
быть выше всего этого. Сколько она видела уже всяких больных, мужчин обнаженных… К ней ничего не пристанет.
Шли они медленно. Калерия нет-нет да и нагнется, сорвет травку. Говорит она слабым
высоким голосом, похожим на голос монашек. Расспрашивать зря она не любит, не считает уместным. Ей, девушке, неловко, должно
быть, касаться их связи с Серафимой… И никакой горечи в ней нет насчет прежней ее жизни у родных… Не могла она не чувствовать, что ни тетка, ни двоюродная сестра не терпели ее никогда.
Знаете что, Василий Иваныч, она перевела дух и подняла голову, глядя на круглую шапку
высокой молодой сосны, — меня,
быть может, ханжой считают, святошей, а иные и до сих пор — стриженой, ни во что не верующей…
— Дайте срок! Придет время, и она поймет, сколь это в вас
было выше всякого другого поведения. С вами она должна дойти до того, что и у нее Бог
будет!..
Это его всего больше беспокоило. Неужели из трусости перед Серафимой? Разве он не господин своих поступков? Он не ее выдавал, а себя самого… Не может он умиляться тем, что она умоляла его не «срамить себя» перед Калерией… Это — женская высшая суетность… Он — ее возлюбленный и
будет каяться девушке, которую она так ненавидит за то, что она
выше ее.
— Калерия Порфирьевна! Н/ешто мне не страшно
было каяться вот сейчас? Ведь я себя показал вам без всякой прикрасы. Вы можете отшатнуться от меня… Это
выше сил моих: любви нет, веры нет в душу той, с кем судьба свела… Как же
быть?.. И меня пожалейте! Родная…
Зачем он здесь? Не из простого любопытства? Не зря? Видно, горе стряслось и погнало сюда, вопреки тому, что он,
быть может, воображал себя
выше всего этого? Значит, находит тут хоть какое-нибудь врачевание своему душевному недугу. Не юродивый же он… да и не мальчик: сюртук носит, наверно, года два, бородкой оброс и лицо человека пожившего.
В одном шкапу, пониже, за стеклом выставлено
было современное вышивание какой-то
высокой особы.
За чаем, в одной из парадных комнат, сидели они впятером. Хозяин, на вид лавочник, черноватый моложавый человек лет за пятьдесят, одетый «по — немецки», с рябинами на смуглом лице, собранном в комочек, очень юркий и ласковый в разговоре. Остальные больше смотрели разжившимися крестьянами, в чуйках и
высоких сапогах. Один из них, по фамилии Меньшуткин,
был еще молодой малый. Двое других прозывались Шараев и Дубышкин.
Девушка изредка щурилась, когда повертывала голову в сторону дома, где
был юг. Ее
высокая грудь вдыхала в себя струи воздуха, с милым движением рта. Розовые губы ее заметно раскрывались, и рот оставался полуоткрытым несколько секунд — из него выглядывали тесно сидящие зубы, блестевшие на солнце.
Довольно и того, что по обоим имениям оценка
была сделана очень
высокая.
— Позвольте вам заметить, Иван Захарыч, — заговорил он, меняя тон, — что у каждого человека
есть своя присяга. Я — по совести — считаю вашу лесную дачу хоть и вдесятеро меньше, чем у Низовьева, моего главного патрона в настоящую минуту, но по качеству
выше. И оценка ей сделана
была очень низкая при проекте залога в банк.
— Прошу великодушно извинения… Я чудаковат, — это точно; но не заношусь, не считаю себя
выше того, что я собою представляю. С вами, Василий Иваныч, если разрешите, я
буду всегда нараспашку; вы поймете и не осудите… Разве я не прав, что передо мною… как бы это выразиться… некоторая эмблема явилась?
— Антон Пантелеич! — выговорил он после тирады Хрящева и приласкал его взглядом. — Нужды нет, что вы у меня ровно восхитили… если не всю идею, то начало ее… Но ваш план
выше моего. Я,
быть может, и пришел бы к тому же, но первый толчок
был скорее личный.
Никогда еще в жизни не
было Теркину так глубоко спокойно и радостно на душе, как в это утро. Пеночка своими переливами разбудила в нем не страстную, а теплую мечту о его Сане. Так
напевала бы здесь и Саня своим
высоким вздрагивающим голоском. Стыдливо почувствовал он себя с Хрящевым. Этот милый ему чудак стоит доверия. Наверное, нянька Федосеевна — они подружились — шепнула ему вчера, под вечер, что барышня обручена. Хрящев ни одним звуком не обмолвился насчет этого.
Послушно присел он к столу и доел похлебку, потом присел к Теркину на койку, где они и остались. В камере
было всего два стула и столик, под
высоким решетчатым окном, в одном месте заклеенным синей бумагой.
Сухой Мартын изшатался и полуодурелый сошел с дерева, а вместо него мотался на бревне злой Дербак. Он сидел неловко; бревно его беспрестанно щемило то за икры, то за голени, и с досады он становился еще злее, надрывался, и не зная, что делать, кричал, подражая перепелу: «быть-убить, драть-драть, быть-убить, драть-драть».
Высокие ели и сосны, замыкавшие кольцом поляну, гудели и точно заказывали, чтобы звучное эхо не разносило лихих слов.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала
высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире
выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может
быть, она // Совсем иным развлечена.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии живой и ясной, //
Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.
Почтенный замок
был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде
высокие покои, // В гостиной штофные обои, // Царей портреты на стенах, // И печи в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему // В том нужды
было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.