Неточные совпадения
Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с
высокого берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что
будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а
будь на его месте лишь прозаический плоский берег, то самоубийства, может
быть, не произошло бы вовсе.
Старец этот, как я уже объяснил
выше,
был старец Зосима; но надо бы здесь сказать несколько слов и о том, что такое вообще «старцы» в наших монастырях, и вот жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно компетентным и твердым.
Лицо его
было приятное, сложение крепкое, рост довольно
высокий.
Он
был довольно
высокого роста, со свежим лицом, с широкими скулами, с умными и внимательными узенькими карими глазами.
Да
выше не могло бы и
быть отчаяния, по крайней мере для преступника русского, ибо русские преступники еще веруют.
— На дуэль! — завопил опять старикашка, задыхаясь и брызгая с каждым словом слюной. — А вы, Петр Александрович Миусов, знайте, сударь, что, может
быть, во всем вашем роде нет и не
было выше и честнее — слышите, честнее — женщины, как эта, по-вашему, тварь, как вы осмелились сейчас назвать ее! А вы, Дмитрий Федорович, на эту же «тварь» вашу невесту променяли, стало
быть, сами присудили, что и невеста ваша подошвы ее не стоит, вот какова эта тварь!
— Иван
выше смотрит. Иван и на тысячи не польстится. Иван не денег, не спокойствия ищет. Он мучения, может
быть, ищет.
Это
был высокий, худощавый, но все еще сильный старик, черноволосый, с сильною проседью, с длинным постным и важным лицом.
Но сад
был на ночь запираем со двора на замок, попасть же в него, кроме этого входа, нельзя
было, потому что кругом всего сада шел крепкий и
высокий забор.
Да и недурна она вовсе
была, в русском вкусе —
высокая, дебелая, полнотелая, с глазами прекрасными, лицо, положим, грубоватое.
Опять-таки и то взямши, что никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже
высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе, — то коли так-с, коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то
есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет Господь и при милосердии своем, столь известном, никому из них не простит?
Это
была довольно
высокого роста женщина, несколько пониже, однако, Катерины Ивановны (та
была уже совсем
высокого роста), полная, с мягкими, как бы неслышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и голос ее.
Она
была очень бела лицом, с
высоким бледно-розовым оттенком румянца.
Что всего более поразило бедного монашка, так это то, что отец Ферапонт, при несомненном великом постничестве его и
будучи в столь преклонных летах,
был еще на вид старик сильный,
высокий, державший себя прямо, несогбенно, с лицом свежим, хоть и худым, но здоровым.
И многому я от него научился полезному, ибо
высокого ума
был человек.
Ибо хотя все собравшиеся к нему в тот последний вечер и понимали вполне, что смерть его близка, но все же нельзя
было представить, что наступит она столь внезапно; напротив, друзья его, как уже и заметил я
выше, видя его в ту ночь столь, казалось бы, бодрым и словоохотливым, убеждены
были даже, что в здоровье его произошло заметное улучшение, хотя бы и на малое лишь время.
Видите ли: хоть я и заявил
выше (и, может
быть, слишком поспешно), что объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что нечто все же необходимо уяснить для дальнейшего понимания рассказа.
— Не смейся, Ракитин, не усмехайся, не говори про покойника: он
выше всех, кто
был на земле! — с плачем в голосе прокричал Алеша.
Он помнил, что там под самыми окнами
есть несколько больших,
высоких, густых кустов бузины и калины.
— Пан — лайдак! — проворчал вдруг
высокий пан на стуле и переложил ногу на ногу. Мите только бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и грязною подошвой. Да и вообще оба пана
были одеты довольно засаленно.
— Ктура годзина, пане? (который час?) — обратился со скучающим видом пан с трубкой к
высокому пану на стуле. Тот вскинул в ответ плечами: часов у них у обоих не
было.
— Э, полно, скверно все это, не хочу слушать, я думала, что веселое
будет, — оборвала вдруг Грушенька. Митя всполохнулся и тотчас же перестал смеяться.
Высокий пан поднялся с места и с высокомерным видом скучающего не в своей компании человека начал шагать по комнате из угла в угол, заложив за спину руки.
Вот особенно одна с краю, такая костлявая,
высокого роста, кажется, ей лет сорок, а может, и всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то, должно
быть, у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока.
Это
был мальчик Смуров, состоявший в приготовительном классе (тогда как Коля Красоткин
был уже двумя классами
выше), сын зажиточного чиновника и которому, кажется, не позволяли родители водиться с Красоткиным, как с известнейшим отчаянным шалуном, так что Смуров, очевидно, выскочил теперь украдкой.
Эффект дошел до
высокой степени, когда Коля объявил, что у него
есть и порох и что можно сейчас же и выстрелить, «если это только не обеспокоит дам».
Ежечасно побеждая уже без границ природу, волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно
будет ощущать наслаждение столь
высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных.
Вижу, однако, что так более продолжать не могу, уже потому даже, что многого не расслышал, в другое пропустил вникнуть, третье забыл упомнить, а главное, потому, что, как уже и сказал я
выше, если все припоминать, что
было сказано и что произошло, то буквально недостанет у меня ни времени, ни места.
— Я всегда
была уверена в его бескорыстии и в его честности…
высокой честности… в денежных делах.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала
высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире
выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может
быть, она // Совсем иным развлечена.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И
был глубокий эконом, // То
есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии живой и ясной, //
Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.
Почтенный замок
был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде
высокие покои, // В гостиной штофные обои, // Царей портреты на стенах, // И печи в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему // В том нужды
было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.