Неточные совпадения
Ее
лицо нашел он миловидным и очень знакомым по типу. Наверное, она откуда-нибудь с Волги же родом, скорее сверху, из Ярославля, Костромы, Кинешмы; какая-нибудь обывательская дочь, бабенка или девушка; много-много — молоденькая жена станового, акцизного или пароходского служащего, едет на ярмарку повеселиться,
к мужу, или одна урвалась. Может
быть, из воспитанных, потому что держит себя без купеческой чопорности, даже весьма развязно, так что ее примут, пожалуй, и за особу, склонную
к приключениям.
Ее возглас: «глупости какие!» отвлек его сразу совсем
к другим чувствам и образам. Как похоже произнесла она этот звук «глупости», такими же вздрагивающими грудными нотами! Может, и
поет она таким же низковатым голосом? И в чертах
лица есть что-то общее, — только у нее пепельного цвета плоские волосы, растрепанные теперь от ветерка, поднявшегося на палубе
к вечеру, а у той — как смоль черные и слегка волнистые. И стан как будто похож, сколько можно
было видеть снизу, и рост также.
Лодка!.. Он готов
был нанять пароход. Через несколько минут все общество спустилось вниз
к пристани. Добыли большой струг. Ночь стояла, точно она
была в заговоре, облитая серебром. На Волге все будто сговорилось, зыбь теплого ветерка, игра чешуй и благоухание сенокоса, доносившееся с лугового берега реки. Он шептал ей, сидя рядом на корме, — она правила рулем, — любовные слова… Какие?.. Он ничего не помнит теперь… Свободная рука его жала ее руку, и на своем
лице он чуял ее дыхание.
Зачем бежать? Почему не сказать мужу прямо: «Не хочу с тобой жить, люблю другого и ухожу
к нему?» Так
будет прямее и выгоднее. Все станут на ее сторону, когда узнают, что он проиграл ее состояние. Да и не малое удовольствие — кинуть ему прямо в
лицо свой приговор. «А потом довести до развода и обвенчаться с Васей… Нынче такой исход самое обыкновенное дело. Не Бог знает что и стоит, каких — нибудь три, много четыре тысячи!» — подумала Серафима.
Глаза его перебегали от Дубенского
к Теркину… Лысина
была влажная. Нос, несколько вздернутый и тонкий — на таком широком и пухлом
лице, — сохранял свое прежнее характерное выражение.
Дубенский не договорил, стиснул руку Теркина и быстро зашагал
к двери в переднюю. Волосы его
были в беспорядке, все
лицо влажное.
— Знаю, что ты скажешь! — вдруг порывисто заговорила она шепотом и обернула
к нему
лицо, уже менее жесткое, порозовелое и с возбужденными глазами. — Ты скажешь: «Сима,
будь моей женой»… Мне этого не нужно… Никакой подачки я не желаю получать.
В доме Теркину не сиделось. Он понукал кучера поскорее закладывать, потом узнавал, подают ли Калерии Порфирьевне молоко; когда
к крыльцу подъехало тильбюри, он сам пошел доложить ей об этом и еще раз просил, с заметным волнением в
лице, «
быть осторожнее, не засиживаться в избах».
Ему хотелось поглядеть себе в
лицо — нет ли в нем явного расстройства. Он желал войти
к ней вполне овладев собою.
Лицо было серьезное, немного жесткое, без особенной бледности или румянца. Он остался им доволен и медленно спустился по ступенькам лесенки.
В двух светлых комнатах стояли койки. Старухи
были одеты в темные холщовые сарафаны. Иные сидели на койках и работали или бродили, две лежали
лицом к стене и одна у печки, прямо на тюфяке, разостланном по полу, босая, в одной рубахе.
И как он танцует! Ничего еще подобного она не испытала и на выпускном бале, где
были и офицеры, и большие гимназисты, и губернаторские чиновники. Держит он крепко и совсем как-то
к себе пригибает, так что сердце забьется, и его дыхание чувствуешь на своем
лице. Она вся горела, точно в огне. И вертит «a rebours», да так ловко, как никто из ее подруг не умел, — из тех, что всегда танцевали за кавалеров, и на уроках танцев, и на вечерах.
Голова не
была еще в тумане; только какая-то волна подступала
к сердцу и заставляла его чуть-чуть заниматься, а в глазах ощущала она приятную теплоту, такую же, как в ушах и по всему
лицу.
Роста он
был очень большого, вершков десяти с лишком, худощавый, узкий в плечах, с очень маленькой круглой головой, белокурый. Мелкие черты завялого
лица не шли
к такому росту. Он носил жидкие усики и брил бороду. Рот с плохими зубами ущемлялся в постоянную кисловатую усмешку. Плоские редкие волосы он разделял на, лбу прямым пробором и зачесывал на височках. Голову держал он высоко, немного закидывая, и ходил почти не сгибая колен.
Тот, задумчиво смотревший в другую сторону, повернул
к нему свое
лицо, круглое, немного пухлое, моложавое
лицо человека, которому сильно за сорок, красноватое, с плохо растущей бородкой. На голове
была фуражка из синего сукна. Тень козырька падала на узкие серые глаза, добрые и высматривающие, и на короткий мясистый нос, с маленьким раздвоением на кончике.
Он ожидал молодящегося франта, в какой-нибудь кургузой куртке и с моноклем, а
к нему приближался человек пожилой, сутулый, с проседью; правда, с подкрашенными короткими усами на бритом
лице, — но без всякой франтоватости, в синем пиджаке и таких же панталонах. Ничего заграничного, парижского на нем не
было.
Серафима
была одета пестро, но очень
к лицу — шляпка с яркими цветами и шелковый ватерпруф темно — малинового цвета, с мешком назади и распашными рукавами.
Неточные совпадения
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То,
к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в
лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Как он, она
была одета // Всегда по моде и
к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли
к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого
было то, что он наконец присоединился
к толстым, где встретил почти всё знакомые
лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Она
была недурна, одета
к лицу.
У иных
были лица, точно дурно выпеченный хлеб: щеку раздуло в одну сторону, подбородок покосило в другую, верхнюю губу взнесло пузырем, которая в прибавку
к тому еще и треснула; словом, совсем некрасиво.