Фельдшер пристально и долго на него смотрел. В глазах
было желание помочь бедняге, разумеется, так, чтобы тот его не выдал.
Теркин отошел к письменному столу и стал закуривать папиросу. Он делал это всегда в минуты душевного колебания. Спасать Зверева у него не
было желания. Даже простой жалости он к нему не почувствовал. Но с кем не может случиться беды или сделки с совестью? Недаром вспомнилась ему Калерия и ее „сиротские“ деньги. Только беспутство этого Зверева было чересчур противно. Ведь он два раза запускал руку в сундук. Да и полную ли еще правду рассказал про себя сейчас?..
Неточные совпадения
Предложение ее так его захватило, что он даже застыдился… Но
желание петь с нею превозмогло.
Слова он, кажется, произносил не совсем верно, но он их так заучил с детства, да и она так же. Но что бы они ни
пели, как бы ни выговаривали слов, их голоса стремительно сливались, на душе их
был праздник. И она, и он забыли тут, где они, кто они; потом она ему признавалась, что муж, дом — совсем выскочили у нее из головы, а у него явилось безумное
желание схватить ее, увлечь с собой и плыть неизвестно куда…
От волнения он должен
был даже присесть опять на скамейку, подальше, у самой кормы. Он поборол в себе
желание пойти сейчас в каюту убедиться, что это действительно Перновский, заговорить с ним.
Замедленный ход лошади вызвал в Серафиме
желание прислониться к задку крытой пролетки; верх ее
был полуопущен.
Позади раздавались крики утопавших, Теркин их не слыхал. Ни на одно мгновение не заговорило в нем
желание броситься к тем, кто погибал, кто не умел плавать. Он спасал Серафиму, себя и оба замшевых мешка. Подруга его плыла рядом; он снял с себя обруч и накинул на нее. В обоих чувство жизни
было слишком цепко. Они должны
были спастись и через три минуты находились уже вне опасности. До берега оставалось десяток-другой саженей.
Ко сну не клонило. Его натура жаждала выхода. Он выбранил себя за малодушие. Надо
было там внизу за чаем сказать веско и задушевно свое последнее слово и привести ее к сознательному
желанию загладить их общую вину.
Не боялся ли он чего? Теперь ему ясно, что радости в нем нет; стало
быть, нет и
желания оживить Серафиму хоть одним звуком, где она распознала бы эту радость.
Ему не
было ни жутко, ни тоскливо; никакого
желания не получил он остаться тут и что-нибудь заказать, молебен или панихиду; потянуло сейчас же на воздух, засвежевший от дождя и облачного неба.
Теркин выслушал горбунью внимательно и с почтительным выражением лица; но внутри у него накипало
желание „оттаскать“ ее — так она
была ему противна. Под конец, однако, и эта злобная старая дева показалась ему жалка, — чем-то вроде психопатки. Она ему не открыла главной причины своего поведения; но он хорошо помнил то. что рассказывала Федосеевна, и все сообразил.
— Да что вы, голубчик, на моего мудреца так накинулись? — заговорил веселее Теркин. — Вы его совсем не знаете.
Быть может, из нас троих Антон Пантелеич никому не уступит в жалости к мужику и в
желании ему всякого благополучия.
Неточные совпадения
Городничий. Также, если
будет ваше
желание, оттуда в уездное училище, осмотреть порядок, в каком преподаются у нас науки.
Коли вы больше спросите, // И раз и два — исполнится // По вашему
желанию, // А в третий
быть беде!» // И улетела пеночка // С своим родимым птенчиком, // А мужики гуськом // К дороге потянулися // Искать столба тридцатого.
Стародум. Фенелона? Автора Телемака? Хорошо. Я не знаю твоей книжки, однако читай ее, читай. Кто написал Телемака, тот пером своим нравов развращать не станет. Я боюсь для вас нынешних мудрецов. Мне случилось читать из них все то, что переведено по-русски. Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. Сядем. (Оба сели.) Мое сердечное
желание видеть тебя столько счастливу, сколько в свете
быть возможно.
«Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что
было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих
желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно».
— Это наша аристократия, князь! — с
желанием быть насмешливым сказал московский полковник, который
был в претензии на госпожу Шталь за то, что она не
была с ним знакома.