Неточные совпадения
Капитан только что собрался
пить чай и сдал команду помощнику. Он поднялся из общей каюты первого класса, постоял в
дверях рубки и потом оглянулся вправо на пассажиров, ища кого-то глазами.
Беззвучно и жарко
было на этой площадке, где пахло теплыми старыми бревнами наружной стены. Только подальше за дощатой
дверью, приходившейся посредине галерейки, жужжал шмель.
Дверь была одностворчатая, обитая зеленой, местами облупившейся, клеенкой.
— Зачем же откладывать? — заговорила немного погромче Серафима и бросила долгий взгляд в сторону
двери, где через комнату лежал отец. — Ежели папенька проснется да посвежее
будет… вы бы ему напомнили. А то… не ровен час. Он сам же боится.
В гостиной, с
дверью, отворенной на обширную террасу,
было свежее, чем на воздухе. Спущенные шторы не пропускали яркого света, а вся терраса стояла под парусинным навесом.
Дубенский не договорил, стиснул руку Теркина и быстро зашагал к
двери в переднюю. Волосы его
были в беспорядке, все лицо влажное.
Он лежал в мезонине дачи, переделанной из крестьянской избы. Сзади, из балконной
двери на галерейку, в отверстие внутренней подвижной ставни проходил луч зари. Справа окно
было только завешено коленкоровой шторой. Свет уже наполнял низкую и довольно просторную комнату, где, кроме железной кровати, стояли умывальник и шкап для платья да два стула.
Игра артистки трогала и волновала его и в следующих актах. Он даже прослезился в одной сцене. Но в антракте между четвертым и пятым действиями в сенях, где он прохаживался, глядя через
двери подъезда в теплую августовскую ночь, чувство его обратилось от себя и своего поведения к женщине, к героине трагедии и ее сопернице, вообще к
сути женского «естества».
«Не вернулся балконом, а дорогой, чтобы шито-крыто
было», — быстро сообразила Серафима, неторопливо приподнялась и встретила его у
дверей.
Дверь была затворена из передней. Он отворил ее тихо и вошел, осторожно ступая.
Он прошел к
двери на террасу. Там приготовлен
был чай.
Расписанные стены трапезы привлекли Теркина. Туда плелись голодные богомольцы. В сенях трапезы, вправо, из
двери помещения, где раздаются ломти хлеба, служитель в фартуке шумно выпроваживал желающих
поесть, и многие негромко жаловались. На эту сцену, показавшуюся ему совсем уже непривлекательной, смотрели посетители трапезы из чистой публики — две-три дамы с мужьями, по-немецки одетый купец, гимназист, кучка барышень-подростков.
В огромной зале трапезы все
было готово к обеду. Столы стояли покоем, с грубоватой оловянной посудой и полотенцами на несколько человек. К отворенным
дверям ее, с прохода через сени, двигались, больше попарно, монахи в клобуках и служки в низких триповых шапках.
В церкви все носило тот же пошиб,
было так же незатейливо и своеобычно. У правого клироса сидел худощавый монах. Он предложил ему осмотреть убежище митрополита Филарета. Ряд комнат, в дереве, открывался из
двери, выходившей прямо в церковь… Можно
было видеть убранство и расположение тесноватых чистых покоев. Он отказался пройтись по ним, не хотел нарушать своего настроения.
Долго стучал Николай в
дверь. Никто не откликался. И наверху и внизу — везде
было темно.
Силоамский побежал вверх по крутым ступенькам лестницы и отворил
дверь. Когда Теркин проходил мимо, на него пахнуло водкой. Но он уже не чувствовал ни злобы, ни неловкости от этой встречи. Вся история с его наказанием представлялась ему в туманной дали. Не за себя, а скорее за отца могло ему сделаться больно, если б в нем разбередили память о тех временах. Бывший писарь
был слишком теперь жалок и лакейски низмен… Вероятно, и остальные «вороги» Ивана Прокофьича показались бы ему в таком же роде.
— Он разжился и ушел подобру-поздорову. Аггелы его, — становой рассмеялся, довольный своим словом, — все проворовались или пропились. Вот рассыльного при себе, почти Христа ради, держу! — Он указал курчавой головой на
дверь. —
Был писарь у них и первый воротила… Силоамский по фамилии, зашибается горечью… Потерплю-потерплю, да тоже прогоню.
В калитку Теркин вошел осторожно. Она не
была заперта. Двор открытый, тесный. Доска вела к крылечку, обшитому тесом. И на крылечке
дверь подалась, когда он взялся за ручку, и попал в крошечную переднюю, куда из зальца, справа,
дверь стояла отворенной на одну половинку.
На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные, но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча. На третьей стене, в середине которой
была дверь вниз, с одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новенькая, собственная, употребляемая им более для поощрения, чем для линевания; с другой — черная доска, на которой кружками отмечались наши большие проступки и крестиками — маленькие. Налево от доски был угол, в который нас ставили на колени.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила
дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к
дверям идет.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом
двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В
дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.
Отворивши эту
дверь, он наконец очутился в свету и
был поражен представшим беспорядком.
Подошед к окну, постучал он пальцами в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту
было слышно, что кто-то вбежал впопыхах в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец
дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадцати, в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.