Неточные совпадения
Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не
был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у
дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
Покой
был известного рода, ибо гостиница
была тоже известного рода, то
есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и
дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего.
Чичиков, точно, увидел даму, которую он совершенно
было не приметил, раскланиваясь в
дверях с Маниловым.
Он заглянул в щелочку
двери, из которой она
было высунула голову, и, увидев ее, сидящую за чайным столиком, вошел к ней с веселым и ласковым видом.
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им
дверь. Она
была не в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
— Партии нет возможности оканчивать, — говорил Чичиков и заглянул в окно. Он увидел свою бричку, которая стояла совсем готовая, а Селифан ожидал, казалось, мановения, чтобы подкатить под крыльцо, но из комнаты не
было никакой возможности выбраться: в
дверях стояли два дюжих крепостных дурака.
Известно, что
есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на
дверь.
Ничего не заметно
было оживляющего картину: ни отворявшихся
дверей, ни выходивших откуда-нибудь людей, никаких живых хлопот и забот дома!
Отворивши эту
дверь, он наконец очутился в свету и
был поражен представшим беспорядком.
Подошед к окну, постучал он пальцами в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту
было слышно, что кто-то вбежал впопыхах в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец
дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадцати, в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.
— Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости
будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил
дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Заметив, что закуска
была готова, полицеймейстер предложил гостям окончить вист после завтрака, и все пошли в ту комнату, откуда несшийся запах давно начинал приятным образом щекотать ноздри гостей и куда уже Собакевич давно заглядывал в
дверь, наметив издали осетра, лежавшего в стороне на большом блюде.
Там, в этой комнатке, так знакомой читателю, с
дверью, заставленной комодом, и выглядывавшими иногда из углов тараканами, положение мыслей и духа его
было так же неспокойно, как неспокойны те кресла, в которых он сидел.
— Отчего же вы обиделись? ведь там
были и другие дамы,
были даже такие, которые первые захватили стул у
дверей, чтобы сидеть к нему поближе.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую
дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все
были ассигнации настоящие.
Селифан оборотился
было к
дверям, с тем чтоб идти выполнить приказание, но остановился и сказал...
Но прежде необходимо знать, что в этой комнате
было три стола: один письменный — перед диваном, другой ломберный — между окнами у стены, третий угольный — в углу, между
дверью в спальню и
дверью в необитаемый зал с инвалидною мебелью.
Чичиков, чинясь, проходил в
дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это
было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не
было. Слышно
было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавалися всё — раки да раки.
Из гостиной отворена <
была дверь в кабинет хозяина>...
Он начал
было возражать, страшило грубо заговорило: «Приказано сей же час!» Сквозь
дверь в переднюю он увидел, что там мелькало и другое страшило, взглянул в окошко — и экипаж.
— Знаем все об вашем положении, все услышали! — сказал он, когда увидел, что
дверь за ним плотно затворилась. — Ничего, ничего! Не робейте: все
будет поправлено. Все станет работать за вас и — ваши слуги! Тридцать тысяч на всех — и ничего больше.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила
дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к
дверям идет.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом
двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Тут
был Проласов, заслуживший // Известность низостью души, // Во всех альбомах притупивший, // St.-Priest, твои карандаши; // В
дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной, // Румян, как вербный херувим, // Затянут, нем и недвижим, // И путешественник залётный, // Перекрахмаленный нахал, // В гостях улыбку возбуждал // Своей осанкою заботной, // И молча обмененный взор // Ему
был общий приговор.
Наконец — уж Бог знает откуда он явился, только не из окна, потому что оно не отворялось, а должно
быть, он вышел в стеклянную
дверь, что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона…
Мы уселись завтракать возле
двери, ведущей в угловую комнату, где находилось человек десять молодежи, в числе которой
был и Грушницкий.