Неточные совпадения
Кант оставил познающего
с самим
собою, гениально формулировал его оторванность от бытия, от действительности, от реальности и искал спасения в практическом разуме.
Скорее можно было бы назвать схоластикой отвлеченную философию и современную гносеологию, так как они порвали
с духом жизни, жизни
себя противопоставили.
Религиозная вера всегда есть освобождение и спасение, только в этом ее смысл, и все, что связывает
себя с религиозной верой, в ней ищет питания, все то освобождается и спасается.
Человек, предоставленный самому
себе, оставленный
с самим
собой и своим «человеческим», бессилен и немощен, ему не открывается истина, не раскрывается для него смысл бытия, не доступен ему разум вещей.
Скептицизм, рефлексия, вечная оглядка на
себя да будут признаны позорными и волею к новой органической эпохе да будут вытеснены
с лица земли.
Только оставленный
с самим
собою человек, человек покинутый, изолированный мог и должен был создать философию Канта.
А
с другой стороны, философия и гносеология выяснили, что наука сама
себя не может обосновать, не может укрепить
себя в пределах точного знания.
Рациональное знание продолжает господствовать,
с ним должна сообразоваться вера и ограничивать
себя велениями просвещенного разума.
Всякий акт знания, начиная
с элементарного восприятия и кончая самыми сложными его плодами, заключает в
себе принудительность, обязательность, невозможность уклониться, исключает свободу выбора.
Актом нашей умопостигаемой воли, в таинственной глубине бытия, до времени, предмирно совершили мы избрание этого мира, поверили в него, определили
себя к бытию в данной действительности, связались
с этим миром тысячами нитей.
Воля наша связала
себя с так называемой «действительностью», и все в этой действительности кажется нам достоверным и твердым.
Прагматизм порывает
с отвлеченным познанием, пытается восстановить связь познания
с жизнью, вновь превратить познание в функцию жизни — он знаменует
собою кризис рационалистической философии.
Мы начинаем
с того, что несем в
себе некоторое знание о бытии, и от этого не может отделаться ни один критицист.
В связи
с этим недопустим также и дуализм между наглядным представлением и понятием: и наглядные представления и понятия не отображают действительности, но зато они содержат ее в
себе; они одинаково заключают в
себе бытие».
Чтобы заслужить бессмертие, нужно жить, а не умирать; нужно на земле, в земной человеческой истории совершить дело спасения; нужно связать
себя с историей вселенной, идти к воскресению, утверждать плоть в ее нетленности, одухотворять ее.
В высшем смысле свободна лишь человеческая природа, соединенная
с божеской, обоженная; отпавшая от божеской и обожествившая
себя — она порабощена необходимости естественного порядка и обессилена.
Человечество должно было в избранной своей части принять внутрь
себя Христа, обожить человеческую природу слиянием
с Христом.
Человеческая стихия в одной точке соединялась
с Христом и тем спасалась в индивидуальной форме, но исторически, вселенски она утверждала
себя по-своему, приняла своеобразный компромисс христианства
с языческой антропологией.
Человеческая природа — ничто, взятая сама по
себе, самоутверждающаяся, но она божественна, могущественна в единении
с Божеством.
Мировая душа оплодотворяется Логосом, принимает в
себя Христа, мир должен встретиться в конце истории
с Христом, как невеста
с женихом своим.
Мир имеет два смысла: мир как творение, отпавшее от Творца и обоготворившее
себя, призрачный и бедный, и мир как творение, соединенное
с Творцом, реальный и богатый.
Гедонизм, эта вывернутая наизнанку идеология страдания, видит в страдании самом по
себе зло и оказывается бессильным бороться
с корнями зла,
с источником страдания.
Ложная идеология страдания, отождествляющая всякую любовь
с состраданием, требует от человека, чтобы всякое страдание было разделено им, принято на
себя.
Ложь творения, взомнившего
себя божеством, будет разрушена, и будет возвеличено творение, согласное
с планом Божества, т. е. космос.
Только там, в католичестве, есть настоящее водительство душами со всей жутью, которую несет за
собою снятие бремени свободы
с души человеческой.
Оккультически-сектантский тип потому
с таким трудом принимает вселенски-церковное сознание, что чувствует
себя генералом в искусственно приподнятой атмосфере и не может совершить тот подвиг самоотречения, после которого из генерала превращается в солдата или простого офицера в реальной жизни церкви.
Практическая жизненная программа для России может быть сосредоточена лишь вокруг проблемы Востока и Запада, может быть связана лишь
с уготовлением
себя к тому часу истории, в который столкновение восточного и западного мира приведет к разрешению судеб Церкви.
Этот новый пустынножитель создает
себе иной мир, ни в чем не похожий на низкую современную действительность, отдается ему
с готовностью пожертвовать своей жизнью.
Постепенно уходит он от мира, уединяется, окружает
себя иным миром любимых книг, произведений искусства, запахов, звуков, создает
себе искусственную чувственную обстановку, иллюзию иного мира, мира родного и близкого. Des Esseintes грозит гибель, доктор требует, чтоб он вернулся к обыкновенной здоровой жизни, но он не хочет идти ни на какие компромиссы
с ненавистной действительностью.
Православие не порождает из
себя романтики и
с трудом соприкасается
с декадентством или сатанизмом.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою //
С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал
себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук //
С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к
себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: //
С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.