Неточные совпадения
Рационалистические ереси всегда обходили трудности и антиномичности, не дерзали на безумие и говорили
один об
одном, а три о
другом,
один тогда-то, а три совсем в
другое время.
Господство и верховенство гносеологии, признание за ней высшей функции контроля, ожидание от нее обоснования и оправдания
одного, осуждения и отвержения
другого — все это уже есть рационализм и интеллектуализм, против которого и поднимается знамя восстания.
Рационалистический позитивизм есть
одна из форм замены веры знанием, гностицизм и теософия —
другая форма того же; первая форма — для людей, лишенных фантазии и воображения, дорожащих ограничениями знания, вторая форма — для людей с фантазией и воображением, дорожащих расширением сферы знания.
Наука открывает внешнюю закономерность природы, функциональную связь
одного явления с
другим.
С
одной стороны, гносеологов подстерегает метафизика и онтология (сверхиндивидуальный субъект, сознание вообще и т. п.); с
другой, подстерегает психология и биология (психофизическая организация, субъект психологический и биологический).
Для
одних слова — жизнь, реальность, действие, для
других слова — лишь слова, лишь названия, лишь звуки.
Для
одних сочетание слов есть рациональное суждение, дискурсивное мышление, для
других то же сочетание слов есть интуиция, сочетание, полное реального смысла.
Рационализированная изреченность в суждении мысли о бытии есть лишь условная форма, в которой для
одних дано само бытие, для
других дано лишь суждение.
Риккерт и его школа, с
одной стороны, прагматизм Джемса и Бергсона, с
другой, — самые замечательные и злободневные явления современной философии.
Но, быть может, под этим скрывается
другая проблема, более жизненная и гораздо более изначальная, предшествующая самой абстракции «субъекта»: проблема отношения бытия к бытию,
одной функции жизни к досугам функциям мировой жизни.
Все это я постараюсь показать на разборе книги Лосского, который, с
одной стороны, прокладывает тот новый путь, о котором мы говорим, а с
другой — допускает
одно недоразумение, очень опасное для мистической гносеологии.
Значит, в процессе познания внешнего мира объект трансцендентен в отношении к познающему я, но, несмотря на это, он остается имманентным самому процессу знания; следовательно, знание о внешнем мире есть процесс,
одною своею стороною разыгрывающий в мире не-я (материал знания), а
другой стороной совершающийся в мире «я» (сравнивание)».
Трансцендентное — относительное понятие: что-то бывает трансцендентно лишь по отношению к чему-то, и потому трансцендентное по отношению к
одному может оказаться имманентным по отношению к
другому.
Он хочет во что бы то ни стало выйти из индивидуальной замкнутости, разбить перегородки, отделяющие
одну монаду от
другой.
Бытие есть трагедия, в которой все акты не следуют
один за
другим во времени, а идеально пребывают в абсолютной действительности.
Между дуализмом и пантеизмом постоянно колеблется религиозно-философское сознание; все ереси склоняются то в
одну, то в
другую сторону.
Злое не есть
другое Абсолютное и не имеет никакого места в едином Абсолютном; оно относительно и в своей относительности не соотносительно с Абсолютным, [Абсолютное и относительное потому не могут мыслиться соотносительными в
одной плоскости, что этим Абсолютное было бы превращено в относительное.
Одно относительное предполагает
другое относительное, это реальное соотношение.
Человеческая стихия была, с
одной стороны, принижена христианством в истории, а с
другой — ложно возвеличена в лице папы, царя, иерархии, в человеческом быте и человеческих мнениях, выданных за божеские.
Нельзя ответственность за страдание и зло возлагать на
других, на внешние силы, на власть, на социальные неравенства, на те или иные классы: ответственны мы сами, как свободные сыны; наша греховность и наше творческое бессилие порождают дурную власть и социальные несправедливости, и ничто не улучшается от
одной внешней перемены власти и условий жизни.
В сущности, и те и
другие ставят вопрос религиозный на почву политическую, формальную, внешнюю:
одни боятся веры и хотели бы охранить себя от ее притязательной силы,
другие боятся неверия и также хотели бы охранить себя от его растущей силы.
Но эти два порядка не разделены отвлеченно, они конкретно проникают
один в
другой, и в этом заключается драма христианской истории.
Это сознание, всегда покорное разуму малому и несогласное совершить мистический акт самоотречения, которым стяжается разум большой, утверждает
одну сторону истины и упускает
другую ее сторону, оставляет раздельным то, в соединении чего вся тайна Христова, не постигает претворения
одной природы в
другую.
Замечательнейший современный теософ-оккультист Р. Штейнер [См. недавно вышедшую его книгу «Die Geheimwissenschaft im Umriss».] разлагает человека на ряд скорлуп, наложенных
одна на
другую, и выводит все эти скорлупы из эволюции иных планетных миров.
В хилиазме (не еврейском, а подлинно христианском) скрыта все та же основная тайна христианства — тайна соединения и претворения
одного мира в
другой.
Это — прошлое, настоящее и будущее; это — зима, весна и лето;
одно, — говорит Иоахим из Флориды, — дало всходы,
другое — колос, третье даст хлеб.
Одно предшествует
другому.
Чувственно-пассивная сторона лишь
одна сторона католичества, но она непонятна без
другой стороны, властной и активно-волевой.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный
другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё
одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о
другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли,
друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его,
друзья его // (Что, может быть,
одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от
друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне
друзья,
друзья! // Об них недаром вспомнил я.