Неточные совпадения
Нужно выйти из круга, а для этого необходимо сознать, что происходит
не только философский кризис, каких немало было в истории мысли, а кризис философии, т. е. в корне подвергается сомнению возможность и правомерность отвлеченной рационалистической философии.
Гнозис
нужно стяжать себе, а путь отвлеченно-гностический
не есть стяжение.
Само собою разумеется, что слово «видимый» и «невидимый»
нужно понимать всеобъемлюще,
не в смысле зрительного восприятия и
не в смысле внешнего восприятия, а в смысле принудительной данности или отсутствия принудительной данности.
Таким образом, твердые первоосновы знания
не даются дискурсивным мышлением, их
нужно искать в другом месте, вне рациональной дискурсии.
Чтобы пролить свет на это соотношение,
нужно уяснить себе природу логических законов, этих тисков, из которых мы
не можем вырваться.
Сама жизнь духа, а
не наука о жизни духа, предшествует гносеологии, в самой жизни духа, в самих силах бытия
нужно искать предпосылок гносеологии, а
не в психологии или другой какой-нибудь «логии».
Науку
нужно спасать, а
не метафизику или теологию.
Еще раз
нужно подчеркнуть, что точку зрения Лосского ни в коем случае
не следует смешивать с имманентной философией Шуппе.
Плоть этого мира и плоть каждого из нас должна быть спасена для вечности, а для этого
нужно не уходить из этого мира в другой,
не ждать переселения души и естественного ее бессмертия, а соединять этот мир с Богом, участвовать в его вселенском спасении путем истории, спасать плоть от смерти.
Тогда
нужно жить, а
не умирать, тогда надежда связана с воскресением, а
не смертью.
Чтобы заслужить бессмертие,
нужно жить, а
не умирать;
нужно на земле, в земной человеческой истории совершить дело спасения;
нужно связать себя с историей вселенной, идти к воскресению, утверждать плоть в ее нетленности, одухотворять ее.
Прежде всего
нужно помнить, что язычество было религией рода, что в нем
не было еще самоощущения и самосознания личности.
Государство — языческого происхождения, и только для языческого мира оно
нужно; государство
не может быть формой христианской общественности, и потому католический папизм и византийский цезаризм — остатки язычества, знаки того, что человечество еще
не приняло в себя Христа.
Нужно принять всю полноту жизни,
не бежать трусливо от страданий мира, но принять эту тяжесть мира для победы, для завоевания окончательного блаженства.
Слова «претерпевший до конца спасется»
не значат, что
нужно стремиться к страданию, страдать как можно больше, а значат, что
нужно иметь как можно большую силу сопротивления, принимать мужественно удары мирового зла, вынести все до конца и
не согнуться,
не погибнуть.
Высокой страсти не имея // Для звуков жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему //
Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал в залог.
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, —
не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг! кто это так искусно сделал каемку?
Ударюсь об заклад, что вздор; // И если б не к лицу,
не нужно перевязки; // А то не вздор, что вам не избежать огласки: // На смех, того гляди, подымет Чацкий вас; // И Скалозуб как свой хохол закру́тит, // Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; // Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Неточные совпадения
В иной комнате и вовсе
не было мебели, хотя и было говорено в первые дни после женитьбы: «Душенька,
нужно будет завтра похлопотать, чтобы в эту комнату хоть на время поставить мебель».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и
нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться,
не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего,
нужно отсюда убираться поскорей».
Ибо к чести героя нашего
нужно сказать, что сердце у него было сострадательно и он
не мог никак удержаться, чтобы
не подать бедному человеку медного гроша.
Он насильно пожал ему руку, и прижал ее к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку
нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто
не осмелится украсть.