Неточные совпадения
Неизбежный процесс дифференциации зашел слишком далеко, и на
всех концах культуры зреет потребность в процессе интегрирующем, восстанавливающем органическую целостность.
Но религиозный синтез не может быть дан лишь в
конце, лишь в результате аналитико-дифференцирующего процесса, лишь для будущих поколений, он дан и в начале, дан для
всех живших и живущих, дан как истина, хранимая вселенской Церковью, как древняя мудрость.
Для дискурсивного мышления
все начала и
концы оказываются скрытыми в темной глубине, начала и
концы вне той середины, которая заполнена дискурсивным мышлением.
Все дальше и дальше отодвигается то, что должно быть сотворено, и так без
конца, без разрешения конфликта времени и вечности.
Однако
всем этим желаниям полагает
конец жалкая ограниченность индивидуального бытия, приковывающая меня к ничтожному комку материи, моему телу, замыкающая меня в душную комнату и предоставляющая мне лишь тесный круг деятельности».
Это вселенское религиозное миропонимание и мироощущение, к которому современный мир идет разными путями и с разных
концов, прежде
всего остро ставит вопрос о смысле мировой истории, о религиозном соединении судьбы личности и судьбы вселенной.
История лишь в том случае имеет смысл, если будет
конец истории, если будет в
конце воскресение, если встанут мертвецы с кладбища мировой истории и постигнут
всем существом своим, почему они истлели, почему страдали в жизни и чего заслужили для вечности, если
весь хронологический ряд истории вытянется в одну линию и для
всего найдется окончательное место.
Конец мировой трагедии так же предвечно дан, как и ее начало; само время и
все, что в нем протекает, есть лишь один из актов трагедии, болезнь бытия в момент его странствования.
Ясно, что множественность и повторяемость в индийской философии и религии, отрицание смысла конкретной истории, допущение скитания душ по разным краям бытия, по темным коридорам и индивидуального спасения этих душ путем превращения в новые и новые формы —
все это несовместимо с принятием Христа и с надеждой на спасительный
конец истории мира.
До Христа мир не знал вселенской религии;
все религии были национальными и ограниченными, но мир шел с разных
концов к вселенскому религиозному сознанию, к вселенской религии.
Великое чудо, которого ждет человек и с ним
весь мир, — когда
все наши мертвецы встанут из гробов и оживут, совершится лишь в
конце истории, к нему
все мы должны готовиться.
Но, чтобы вступить окончательно на путь богочеловеческий, человечество, по-видимому, должно пройти до
конца соблазн отвлеченного гуманизма, попробовать на вершине исторического процесса, в поздний час истории устроиться самостоятельно на земле, стать на ноги, отвергнув
все источники своего бытия.
Мировая социальная катастрофа, наступление социалистического рая —
все это вывернутая наизнанку религиозная идея
конца истории, начало уже сверхисторического.
В сознании своем социалисты утверждают, что прогресс будет бесконечным; но в стихии своей утверждают
конец, социалистический
конец истории, исход, спасение человечества от
всех бед и зол, обоготворение человечества.
Все в мире должно быть доведено до
конца, изобличено, обнажено.
Слова «претерпевший до
конца спасется» не значат, что нужно стремиться к страданию, страдать как можно больше, а значат, что нужно иметь как можно большую силу сопротивления, принимать мужественно удары мирового зла, вынести
все до
конца и не согнуться, не погибнуть.
Сознание смысла истории и всеразрешающего
конца истории возможно лишь для соборной, церковной мистики, сознание это не дается ни мистике отвлеченной духовности, оторванной от жизни мировой души и
все переносящей внутрь души индивидуальной, ни мистике субъективного опьянения и преувеличения, искажающего перспективы истории.
Все влечет к пределам, к окончательным выявлениям, к
концу.
Человек приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый
конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь.
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой //
Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете
все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это
всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и
всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом
конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и
конца не было. Туда
все вошло:
все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по
всей России от одного
конца до другого; прилагательные
всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.